Не отрекаются любя

Ему казалось, что на таких условиях они договорились: он делает всё, что говорит мадам Ваан, а она — помогает ему найти убийц сестры и поквитаться. Но месяц подходил к концу, а он пока он не получил ничего.  

В тот же день, пока Ваан не было, он зашёл в спальню и заранее ослабил крепления наручников.

А на следующее утро…  

— Цифры, — сунула Ваан ему под нос лист.

Он намерено ошибся, вырвал руку и перехватил занесённую плётку.

 Накрутил на руку кожаные верёвки и подтянул женщину к себе:

— Хватит. У нас был договор.

Она испугалась. Тень страха набежала на её лицо лишь на мгновенье и тут же сменилась удивлением, но Марк заметил. А потом Ваан засмеялась и отбросила плётку в сторону.

— На этом твоё обучение окончено. Поздравляю, мой мальчик, ты получил диплом с отличием. И перешёл в следующий класс. Теперь ты младший партнёр.

— Где вы были? — засунула в рот коктейльную трубочку Лина.

Сегодня они встретились не возле дома, а сразу в кафе.

Файлин уже там сидела, когда Марк вернулся.

И он чуть не поперхнулся холодным фрешем, понимая, как же ни к месту сейчас будет рассказывать. Но и не поделиться не мог.

— Не к столу будет сказано. На отвратительной выставке. Просто на самой ужасной, какую только можно представить, — скривился Марк.

— ?.. — округлив глаза, Файлин ждала рассказа.

— Там были картины, нарисованные, — он прочистил горло, — говном, спермой, рвотой, грудью и пенисом…

И лучше бы он не знал, чем писаны те шедевры.

— Я надеюсь, ты ничего не хочешь здесь украсть, — тихо спросил он у Ваан. Она стояла с невозмутимым видом у одной из картин и жевала жвачку, когда Марк едва сдерживал тошноту и даже губы облизать боялся: ему казалось это всё к нему налипло. — Потому что я это не понесу, если что. Я к этому даже не притронусь.

Ваан сказала, что пока в его партнёрские обязанности будет входить в основном применение грубой физической силы. И он прикидывал сколько может весить это, прости господи, полотно.  

Ему казалось, это они ещё остановились у самого безобидного, что было на этой выставке — у какого-то детского рисунка. Но как же он ошибся.

— А чем это, кстати, написано? — склонил он голову, пытаясь прочитать надпись.

— Тут важнее не чем это, а что это, — усмехнулась Ваан. — Это написанная членом «Мона Лиза».

— Да-а-а?! Хм, — подпёр Марк кулаком подбородок, глядя на мазню хером. — Так разница почти и незаметна. Это точно не оригинал? Посмотрите, как тщательно прорисованы детали! Какие ровные линии! Нет, пусть они выкинут из Лувра жалкую пародию на искусство и повесят на место Да Винчи этого членописца, — сверился он с надписью, — Членомазова. Да.

Ваан долго держалась, но всё же прыснула со смеха.

— Прекрати, Марк!

Он хотел высказаться и по поводу «Девятого вала», что висел рядом, и по поводу «Чёрного квадрата», почему-то с потёками, но «он художник, он так видит», только Ваан скосила глаза в сторону и её лицо утратило даже намёк на улыбку.

— И картины — говно, и художники — пидарасы, — тяжело вздохнул проходящий мимо пожилой мужчина, обращаясь к своей спутнице. — Прав был Никита Сергеевич. Как в воду глядел…

Ваан проводила пару глазами.

 — Мы здесь потому, мой мальчик, что вот тот дядя, что в восторге от своей идеи купить портрет Бисмарка, написанный говном, художником гомосексуалистом и подарить своему другу ярому гомофобу, и есть тот, кто тебе нужен.

Марк замер. И моментально его узнал…

— И какие тебе понравились? — спросила Лина.

— Мне нравятся те, что нарисованы красками и кисточкой, — улыбнулся он. — А не проглоченной краской, а потом выблеванной на холст, но, увы, таких там не было.

Файлин засмеялась. Её смех, что напоминал ему серебряный колокольчик, и такой же высокий, по-детски восторженный голос вызывали в Марке щемящее чувство тоски. Тоски о детстве, о том, что однажды она тоже вырастет и всё станет по-другому.     

— Да, я бы тоже предпочла, чтобы это были краски, а не сперма. А я… тоже немного художник и… скульптор, — восхитительно покраснела она. Её чистая белая кожа покрылась нежным розовым румянцем, трогательно раскрасив шею и лицо в рассветные тона.

— Немного это как? — совсем смутил её Марк своим удивлённым взглядом.

— Леплю из глины, разные… предметы. И мне нравится рисовать на коже. Но пока я рисую редко и только на своей, — она потупилась. — К сожалению, моя кожа слишком чувствительная и во мне нет тех совершенных изгибов мужского тела, что меня вдохновляют. Совершенства пропорций. Рельефа мышц. Упругости ягодиц. Но если ты позволишь… — она выразительно покосилась из-под ресниц на его задницу.

— Спасибо за комплемент мои ягодицам, — засмеялся Марк. — Но ты ещё не слишком мала их видеть? Сколько тебе? Пятнадцать?

— Шестнадцать, — трогательно сморщила она нос.

Но Марк позволит.

Конечно, не всё. И долгое стояние в странных позах в качестве натурщика для неё, и касание мягкой кисточки с прохладной краской к своей коже понравятся ему куда больше, чем удары жёсткого стека с лаковым шлепком.  

А в день, когда Файлин исполнится восемнадцать, Марк наступит ногой на шею того самого мужика, что купил нарисованную говном картину. Первого из ублюдков, что развлеклись с его сестрой и… услышит его последний вздох.

Он будет идти к этому долгих два года.

В этот день он встанет на путь асассина. Путь безжалостного убийцы и благородного рыцаря, путь воина и авантюриста, путь мстителя и шарлатана…

…и совершит ошибку, за которую будет винить себя по сей день.