Страница 31 из 44
4. МАТЬ ЛЮБВИ ПОДРАЖАЕТ ЛУНЕ
Говорят, что пятнадцать веков назад на удлиненной вершине Яникульского холма стояла дача насмешника Марциала. Поэт выбрал поистине благодатное место. С отлогого склона видны семь державных гор, на которых покоится вечный Рим с его соборами, дворцами и лачугами. Высокая стена императора Аврелиана обегает город и замирает у подножия холма, остановленная воротами святого Панкратия. Немного дальше — Мульвиев мост, под которым по Тибру скользят купеческие и рыбацкие суда. Городской шум не доносится до вершины Яникульского холма. Под вечнозелеными кронами пиний и каменных дубов благоденствует тишина. Едва заметный ветерок разносит запах цветущего миндаля и вишен. Над садом плавно возносится к ясному небу изысканная кровля дачи, освещенная вечерним солнцем. Хозяин поместья, молодой маркиз Федерико Чези, прохаживается по внутреннему залу, самолично проверяя сервировку стола. Он горд и взволнован. На даче гостит Галилео Галилей, первый математик Пизанского университета и философ великого герцога Тосканского. В эту ночь Федерико надеется стать свидетелем торжества идей великого ученого. Он пригласил в поместье виднейших математиков, философов и богословов. Конечно, будут члены Академии Линчеев,[15] президентом которой он является восемь лет.
Время от времени Федерико выходит на террасу и смотрит в сад, где в плетеном кресле отдыхает ученый. Маркиз не перестает удивляться странному смешению возрастов в одном человеке. У Галилея младенческая голова с огромным лбом и неразвитым подбородком. Торчащие во все стороны вихры и дерзкая улыбка придают скуластому лицу драчливо-мальчишеское выражение. Зоркие юношеские глаза (надо бы и Галилея привлечь в Академию Линчеев!) прячутся под изогнутыми, изобличающими крутой мужской нрав бровями. Ухоженная прямоугольная бородка и густые усы, подстриженные над верхней губой, напоминают о днях, когда Галилео пользовался успехом у дам. Однако теперь в рыжих волосах бороды много серебряных струек. Долгие раздумья заложили вертикальные морщины над переносицей. Такие же глубокие складки сбегают от крыльев грузного носа и прячутся под свисающими кончиками усов. Давняя изнурительная болезнь взрыхлила щеки и лоб, окрасила их в желтоватый цвет, подвесила под асимметричными глазами свинцовые мешки. Крупное тело ученого обтянуто темно-синим хубоном, наглухо застегнутым тесным рядом пуговиц. Широкий белый воротник скрывает шею — кажется, что Галилей втянул голову в плечи. Несмотря на майское тепло, он кутается в бордовую ропилью, отороченную лисьим мехом. Ученый мерзнет. Острое воспаление периодически грызет суставы, превращая ночные бдения у зрительной трубы в пытку.
Зрительная труба Галилея поистине рукотворное чудо. Отдаленные предметы приближает до расстояния вытянутой руки. И все четко, ясно как на ладони. Куда как далеко до нее грубым поделкам, которыми торгуют в Гааге, Париже и Венеции. Однако наречен инструмент неудачно — «новые очки», «очковая трубка», «оккиале».[16] Хорошо бы придумать что-то поблагозвучнее…
За аркой дачи послышался стук копыт, приглушенный плодородной почвой холма. Вот и гости собираются! Маркиз поспешно сбежал по пологим ступеням, негромко окликнул:
— Ваша милость! Соблаговолите подняться на террасу — с минуты на минуту прибудет кардинал.
Галилей открыл глаза и кивнул. Поскреб ногтем большую коричневую родинку у левого глаза. Медленно поднялся и, перемогая боль в суставах, пошел за молодым хозяином. Лежа в кресле, он решил, что не утаит ни единой тонкости в устройстве оккиале. Пусть гости все потрогают, заглянут в линзы. Пусть убедятся, что в инструменте нет ничего бесовского. А уж потом он покажет ночное небо, лишь бы ненароком не набежали облака.
Пешком, верхом и на конных носилках — в зависимости от достатка начали сходиться и съезжаться гости. Маркиз Федерико и Галилей встречали их на террасе, раскланивались, обменивались любезностями. Маркиз вполголоса называл имена, которые так или иначе были известны urbi et orbi.[17]
Вот Юлий Цезарь Лагалла, профессор Римского университета, признанный вождь перипатетиков.[18] Набит цитатами из Аристотеля и Библии, своих суждений не имеет. Вот профессора Мальконтий и Кремонини, тоже перипатетики. Убеждены, что ученый должен наблюдать, но ни в коем случае не делать выводов. Для них первопричиной всего является промысел божий. Вот тосканский посол Никколини, обросший жиром, как боров. Этому надо поклониться ниже и улыбнуться любезнее. Он доносит герцогу о всех поступках и словах Галилея. Еще какие-то философы, богословы, математики, которые под звонкими титулами прячут научное убожество и творческую немощь. Именно эту многоголовую косную тушу надо пронзить длинной трубой оккиале. Только бы не увлечься и не наговорить вещей, которые можно истолковать как богопротивные и еретические. В памяти всплыли слова Томмазо Кампанеллы. В сырой одиночке философ тревожился о судьбе Галилея, восхищался «Звездным вестником». Советовал чаще ссылаться на отцов церкви, уверять, что все небесные открытия опираются на тексты Библии. Истина сохранит чистоту, даже если ее выкатать в церковном елее. Томмазо можно верить. У него двадцатилетний опыт сырой одиночки. Костер Джордано Бруно тоже чему-то учит…
А-а-а, вот и отец Клавий. Потертая сутана и четырехугольная шапочка. Круглое лицо расплылось в улыбке, лоснится от пота. Малоподвижность ученого-монаха компенсируется ястребиной стремительностью мысли. Галилей обменивается с ним письмами, сообщает о всех открытиях. Вместе с монахом пришли два ученика, математики Римской Коллегии. Результаты их наблюдений за Медицейскими звездами[19] совпадают с данными Галилея.
Гости вдруг оживились, осторожно и настойчиво начали продвигаться ближе к центру. На террасу взошел кардинал Маттео Барберини,[20] покровитель Академии Линчеев. Небрежным взмахом руки благословив наклоненные головы, сразу направился к Галилею. Несколько дней назад кардинал довольно тепло принял ученого, поскольку тот был снабжен рекомендательным письмом от великого герцога.
— Наслышаны о вашей оккиале. — Голос кардинала нарочито тих, едва ли не шепот. Он не вяжется с мощной фигурой и резкими чертами лица. — Одни говорят, что труба чудесно приближает предметы, другие утверждают, что в нее видны вещи, коих в действительности нет. Удовлетворите наше любопытство.
Галилей раскрыл футляр, извлек оккиале. Из верхнего и нижнего концов вытянул короткие свинцовые трубки, в которых стеклянно поблескивали линзы. Пустил по рукам.
— Оккиале есть совокупность только этих частей, — сказал он глуховатым баском. — Осторожнее, синьоры, не коснитесь пальцами стекол, на них останутся пятна… Никаких тайных механизмов, как видите, нет.
— Разрешите? — Лагалла поднес длинную картонную трубу к глазам. Действительно… В таком случае чем же ваша оккиале лучше «новых очков» Липперсгея?[21]
— Очковый мастер не знает законов сочетания стекол.
— Интересно проследить за ходом вашей мысли…
— Я рассуждал так. Форма стекла может быть выпуклой, вогнутой, либо ограниченной параллельными плоскостями. Плоское стекло не изменяет видимых предметов, вогнутое уменьшает, а выпуклое увеличивает, но представляет их мутными, искаженными. Следовательно, одного стекла недостаточно. Перейдя к двум стеклам, я сразу отбросил плоское, как не дающее эффекта. Оставалось испытать, что получится из сочетания выпуклого стекла с вогнутым.
— Ваши мысли совпадают с рассуждениями Джамбатисты делла Порты, вставил Лагалла. — В сочинениях неаполитанца…
— Не имел времени читать их, — сухо сказал Галилей. — И трубу Липперсгея не видел. В постройке оккиале мне не принесло пользы знание конечного результата. — Он помолчал и добавил более мягко: — Разве делла Порта или очковый мастер создали совершенный инструмент?
15
Линчей — Рысьеглазые, то есть обладающие особой зоркостью.
16
Оккиале — очковая линза (итал.).
17
Городу (Риму) и миру — крылатое латинское выражение.
18
Перипатетики — последователи учения Аристотеля.
19
Так Галилей назвал открытые им четыре спутника Юпитера — в честь великого герцога Козимо II Медичи и трех его братьев.
20
Будущий папа Урбан VIII, гонитель Галилея.
21
Иоганн Липперсгей — очковый мастер из Миддльбурга, изобретатель зрительной трубы.