Пост

И все же Егор медлит.

Только шаги по лестнице — кто-то поднимается бодро и чеканно — спугивают его и заставляют решиться окончательно.

По лестнице вниз Егор летит не оглядываясь. Навстречу ему, надев на себя решительное и хмурое лицо, идет гарнизонный повар — Лев Сергеевич. Хочет что-то спросить, но Егор якобы слишком спешит.

Полкану очень нужно, чтобы его сейчас просто оставили в покое. Но в дверь стучит именно тот человек, которого он хочет сейчас видеть меньше всего. Стучит, а потом открывает сам, без спросу.

Заходит, сверкает единственным глазом, усаживается в кресло для посетителей и принимается сворачивать самокрутку из сотки. У него сотка старая, засаленная, и Полкан обреченно думает, что и раскуриваться будет плохо, и куриться будет плохо, и будет коптить ему кабинет салом с пальцев давно сгинувших людей.

Полкан терпит. Лев Сергеевич закуривает и выдыхает ему в лицо едкий дым:

— Ну и что твои казаки?

Полкан жмет плечами, притворяется, что не понимает:

— А что мои казаки?

— Тушенку они нам везли вроде. Крупу еще. Они просто как-то мимо меня отгрузили, понимаешь, вот я и спрашиваю. Хотел завтра людям гречки с тушенкой на ужин сварганить. Наша-то — все, тю-тю. Вся на торжественный прием ушла.

— Ну что ты как этот… Чего прилип, как банный лист…

— Погоди-погоди-погоди… Ты что глаза-то прячешь, а, Сергей Петрович?

— Слушай, Лева… Ты сам ведь понял все уже, что ты мне душу морочишь?

— Я еще ничего, Сергей Петрович, не понял. Я вот к тебе специально пришел, чтобы разобраться.

— Не было там нашей тушенки. У них только с собой провиант в экспедицию. Для нас будет другая поставка, потом.

— Потом будет суп с котом. Куда им такую прорвищу жратвы? Ты видел, сколько там?

— Видел я все. Видел! Ну а их вон — тридцать молодых здоровых мужиков. И хер знает, на сколько они едут и куда! Чего они там жрать-то будут, за мостом? Может, там все отравлено… Надо и в их положение войти!

— В наше положение тебе входить надо, Сергей Петрович! В наше! Я говорил тебе, что у нас припасы на исходе? Говорил.

Полкан тоже делает себе курево из зеленой тысячной. Прикуривает у повара.

— Ты не слушал его, что ли? Лева! Это же дело государственной важности! Границы двигаем!

— Я-то все слышал. И не дай бог они там еще кого-то присоединят, вот что.

— Это почему еще?

— Пока мы тут крайними на железке сидели, нам хоть довольствие человеческое полагалось — и то они его жилят. А если границу далее двинут, на самообеспечение перейдем, понял? Друг друга то есть кушать будем.

Полкан цыкает зло, но одноглазого повара не прогоняет. Тот жмурит свой глаз, чтобы дымом не ело.

— Позвони им, Сергей Петрович. В Москву. При мне. Куда ты там обычно им… Вон в то управление.

— Не буду. С какой еще стати…

— Тогда сегодня иди и сам готовь. Не знаю, из чего, но готовь сам.

Полкан затягивает внутрь остаток самокрутки, швыряет в пепельницу обгорелую бумажку. Раздраженно хватает трубку с двуглавым орлом.

— Ладно, хер с тобой.

Нажимает кнопки. Пиликают они фальшиво. Он ставит на громкую связь. Гудок из динамика идет слабый, неровный, как будто звонят не в Москву, а по медным проводам куда-то в далекое прошлое. Ждать заставляют долго — минуту, наверное, но Полкан не сдается. Крутит себе еще одну папиросу, тратит время с пользой. Наконец клацает что-то, и далекий голос шелестит:

— Центральная.

— Это Ярославский пост. Полковник Пирогов. Мне с тылом бы, восточное направление. Ярцева.

— Ярцева нет.

— Ну дайте кто есть. Заместителя его или там… Ну?

Полкан смотрит на Льва Сергеевича в упор, раскуривается по новой. Ждет, как было сказано. Через две минуты отвечают:

— Управление тылового обеспечения.

— Полковник Пирогов, Ярославль. Я по поводу довольствия. Нам задерживают сильно.

— Ярославль? Запишу, разберемся.

Лев Сергеевич криво усмехается. Полкан разводит руками: вот, мол.

— Послушайте… Мне это уже третью неделю говорят. Каждый раз звоню и каждый раз это от вас слышу. У меня провизия на исходе.

— Я записал. В течение недели-двух отправим.

Лев Сергеевич кивает Полкану: ага, держи карман шире.

— Ярцева дайте мне!

— Ярцев… На совещании.

— Я с кем разговариваю?

— Капитан Морозов.

— Давай сюда старшего, Морозов, сукин ты сын! Это ты там в Москве жопу греешь, а мы тут дерьмом дышим, дерьмо заместо воды глотаем, а ты нам еще и жрать его предлагаешь⁈

Повар показывает Полкану большой палец. Капитан Морозов пропадает, но гудки идут не рваные, как если бы он бросил трубку, а томительные: ожидайте. Ожидайте. Ожидайте.

Лев Сергеевич бычкует свою жирную сотенную.

— Оборзевшие! Дави их, Сережа, гнид штабных. У тебя вон сотня ртов, включая детей шестнадцать человек.

У Полкана от десятой за утро самокрутки уже голова идет кругом; или, может, не от табака, а от злости — на этих гребаных казаков, на москвичей, на жену и на себя самого.

В трубке щелкает. И визгливый голос, как гвоздем по стеклу, вопит:

— Кто там⁈

— Полковник Пирогов, Ярославский пост. С кем…

— Покровский! Слушай, Пирогов! Ты с моими офицерами так не разговаривай, усек⁈ Сказано тебе потерпеть? Сказано! Все терпят, и ты потерпишь! Как миленький потерпишь!

— У меня люди! Мне людей надо кормить, Константин Сергеевич…

— Вот и корми, если надо! А мне надо армию снаряжать! Ты один думаешь такой умный⁈ Чем ты лучше остальных-то⁈ Чем ты лучше Твери, Тулы, Чехова⁈ Ничем! Ты знаешь, Пирогов, что у нас тут затевается? Слышал⁈

— Я… Что затевается?

— Если не слышал, то не твоего ума и дело!

Полкан запоздало выключает громкую связь, бровями приказывает Льву Сергеевичу убираться. Тот собирается неспешно, ухмыляется, отдает коменданту честь издевательски, по-пионерски: дескать, давай, салага, пускай они тебя без мыла дрючат, раз ты такой послушный.

Но в трубке орут так яростно, что слышно все и без громкой связи:

— Экспедиционные корпуса в приоритете у нас! Когда до вас, бездельников, дело дойдет, тогда и получите свои консервы! Чего вы там нагеройствовали в вашей дыре? Ни хера! Когда такие дела в стране делаются, всем приходится пояса потуже! Приходится всем, а ноет только один Ярославль! Полковник Пирогов, мля, ноет! Все, отрубай его к х-херам!

И Москва отключается.

Полкан роняет трубку. Перед глазами плывут красные круги. Череп ломит. Одноглазый повар, драный кот, все еще трется о косяк, дослушивает склоку. Полкан поднимает пепельницу — красную с золотом тарелочку — и швыряет ее о стену.

— Пшел отсюда! Вон! Отсюда! Пошел!

Бабка принялась проедать деду плешь, как только Нюрочка принесла благую весть: мол, пришлый с той стороны моста — самый настоящий православный батюшка; как минимум — монах. Когда отец Даниил вышел благословлять казаков на ратные подвиги, на всем Посту уже не было души, которая бы не знала, кто он такой. И были люди, которые смотрели на него ищуще и жадно.

Баба Маруся смотрела в потолок и ничего видеть не могла, но дожидалась появления священника с огромным нетерпением. Нюрочка рассказала сначала о хоругви и о «Господи, помилуй», потом о нательном кресте, потом о молитвах в бреду, потом о том, что очнулся, и о том, что казацкий атаман, верующий человек, пришел к страннику на поклон. Все это время бабка капала по капле: иди, иди, иди. После того как отец Даниил перекрестил казаков, отпираться дальше стало невозможно.