Пост

По душам

Егор валяется в постели с книжкой. Какой-то дурацкий роман про то, как люди выживают после апокалипсиса. Мать говорит, до Распада таких много шлепали, что-то такое люди предчувствовали и очень этой темой интересовались. В воздухе висело, наверное… Как перед грозой бывает душно.

Но в книжках все было на жизнь не похоже. Жизнь была скучней раз в тыщу.

На стенах — плакаты с рок-группами, вырезанные из старых журналов. Говорят, перед Распадом слушали совсем другую музыку, но она вся была в Сети, и от нее не осталось ни записей, ни постеров. А от русского рока сохранилась масса всякой требухи: и диски, и кассеты, и плакаты. Егор себе этого добра из Ярославля натаскал: прикольно было мечтать о том, как сам он однажды будет выступать перед стадионами со своими песнями. Хоть стадион в Ярославле остался всего один — «Шинник» — и весь порос бурьяном, но Егор туда пару раз лазал со своей гитарой. Вставал посреди поля, брал аккорды и представлял себе, как трибуны ревут от восторга.

Гитара — это все, что у Егора осталось от его настоящего отца. Мать объяснила, что тот гастролировал все время, играл в клубах в какой-то крошечной рок-группе. Был пропойца и потаскун, а когда узнал, что Тамара забеременела, пропал насовсем, оставив ребенку в наследство вот гитару. Но это мать так ему рассказывала. Егор, зная ее тяжелый характер, догадывался, что все могло быть и по-другому.

И то, что эту гитару мать сберегла все-таки и отдала ему, тоже говорило за то, что жизнь была посложней ее объяснений.

А теперь гитару Полкан реквизировал — за то, что Егор с урока истории сбежал.

Егору слышно, как дверь хлопает: Полкан домой завалился. Слышно, как разувается, слышно, как бухтит что-то, глядясь на себя в зеркало. В этом доме все слышно очень хорошо.

И потом — еще через минуту — материн крик в кухне.

Егор сначала пытается уши заткнуть — ничего такого уж необычного нет в том, что она Полкана чехвостит. Но потом он все-таки спускает ноги с койки и тайком подкрадывается к кухне. Дверь прикрыта неплотно.

Полкан бубнит:

— Как же я их отговорю, Тамарочка?

— Мне все равно как! Ты отвечаешь за эту границу, ты знаешь, что тут происходит, а они нет — господи, да придумай что-нибудь, ты же хитрожопый, ты же до полковника дослужился!

Сегодня, кажется, поинтересней, чем обычно. Что там у них с границей? Обычно Полкана отчитывают за пьянку и за слишком внимательные взгляды в направлении рыжей Ленки.

— А что тут у нас происходит, Тамарочка? — Полкан пытается сойти за дурачка.

— Хватит валять идиота. Ты меня прекрасно с первого раза понял.

— И как ты себе это представляешь? Что я приду сейчас к этому их казачку, растолкаю его и скажу: господин атаман, ваша экспедиция отменяется!

Какая еще экспедиция? Куда? Егор аж подбирается весь, как кошка перед прыжком.

— А он мне: как так отменяется? Мне Государь император приказ дал! А я ему: все понимаю, господин атаман, но у нас тут есть инстанции повыше. Он мне: это что еще за инстанции? А я ему: моя жена, господин атаман. Он подумает-подумает и скажет: ну, тут уж даже Государь император бессилен, раз жена!

Егор прислоняется к стене, заглядывает осторожно в щель.

Полкан похихикивает, излагая, но хихикает суетливо, а рожа у него раскраснелась, будто от выпивки. Тамара выслушивает его, не перебивая; в черных глазах — кипучее бешенство. Она дает ему закончить:

— Одно скажи: ты мне правда не веришь или боишься сойти за подкаблучника перед этими солдафонами?

Полкан выбирает осторожно:

— Ну… Нельзя сказать, чтобы я тебе совсем не верил.

— Значит, ты в себя не веришь. Был бы уверен в себе — не побоялся бы выглядеть слабаком.

— Так! Ты давай-ка слишком-то не бурей!

Он тоже встает — и оказывается ростом ей всего только до переносицы.

— Ты боишься сойти за слабака, а нас всех обречь не боишься?

— Да что ты будешь делать!

— Мы его не трогаем — оно нас не трогает, Сережа. Все просто. Так им и объясни. Что тут трудного? Что тут непонятного?

— Тамара! Они, бляха, военные люди! У них есть приказ! И у меня есть приказ! Все! А «оно нас не трогает» это херня какая-то, а не объяснение, почему ты не выполняешь приказ! А невыполнение приказа это саботаж! А время военное! Что тут непонятного, бляха⁈

— Ты их же в первую очередь и убережешь. Этого красавчика казака и всех его мальчишек. С кем они там в Москве у себя воевали? С бандитами какими-нибудь! Что они вообще знают про тот берег?

— А мы что знаем про тот берег? Да боже ты мой, ты сама-то что знаешь про тот берег? Ну Тамарочка, ну твои сны, твои гадания на кофейной гуще к делу не подошьешь, ты понимаешь это или нет⁈ Тьфу ты боже мой!

Он принимается расхаживать по зале взад и вперед, пыхтя и потея. Тамара вцепилась в него взглядом, не отпускает.

— Зато если они там сгинут, вот это ты подошьешь к своему делу. Или к твоему делу в Москве подошьют!

— Ладно. Пойду, скажу: за мост вам идти нельзя. Там сидит лихо. Змей, например. У моей жены предчувствие. Дай только рюмашку опрокину для храбрости.

— Не смей надо мной смеяться! Никто не виноват, что тебе, полену бесчувственному, ничего такого не доступно!

— Господи! А тебе-то что доступно, ну? Из-за чего крайний раз паника была? Когда этот бомж через мост приперся! Он же у тебя за змея был?

— Он не бомж! Он святой отец!

Мамка и ее глупости. Вот еще, святой отец нашелся. И так весь дом в иконах — ни чихнуть, ни пернуть, а теперь и это еще. Еще, блин, поведет, чего доброго, Егора креститься!

Но тут кое-что поинтереснее. Значит, казаки за мост уезжают, в экспедицию. Хорошие новости: не повезет же казак Мишель с собой!

А с другой стороны: в настоящую, блин, экспедицию. За мост!

— Егор! Ты что, подслушиваешь там⁈

Спалила его.

Егор протискивается в кухню.

— Сорян. Я гитару хотел свою попросить. У меня ж вроде закончился мой этот срок. Который типа наказание.

У Полкана харя уже прямо пунцовая.

— Подождешь! — орет он на Егора.

Мать пока на него внимания не обращает.

— Каждый в снах свое видит. Ты, может, прошмандовок каких-нибудь своих старых. А я — будущее. Это ты ничего не знаешь, а я знаю. Знаю, что с той стороны реки — зло. Оно только и ждет, чтобы мы его разбудили. Пускай эти болваны едут туда, за мост, да? Пускай тычут в него палкой. Сначала оно их сожрет, а потом и к нам переползет.

— Ой, ну мам! Ну хорош его стращать! Ну ведь ни один твой сон не сбылся еще!

Полкан поддакивает:

— Это, между прочим, верно. И глухой этот вон тоже говорит — ничего там особенного нет!

Тут взрывается и Тамара — и тоже обрушивается на Егора:

— Выйди вообще отсюда, у нас свои разговоры!

— Гитару отдайте!

— Не получишь ты своей гитары, если будешь так разговаривать! Все, на неделю ее лишен!

— Да что я такого сказал-то? Сны — это просто сны, мамуль!

— Никто не виноват, что тебе ничего не передалось! Все отцовские сорняки забили!

— Ой, ну все! Начинается! — Егор зло хохочет. — Отцовские сорняки! Зато, может, крыша не поедет, как у деда!

— Две недели без гитары! Не отдавай ему, Сережа! Пускай научится нормально разговаривать с родителями сначала!

— Да и пошли вы! Шерочка с машерочкой! Психи! Что один, что другой! Родители, блин! В гробу я таких родителей видал!