Пост

Та удивленно и смешливо смотрит на нее:

— Исповедаться?

— Да. Наедине.

— Так. Ладно.

Фаина удаляется. Монах смотрит на Тамару непонимающе. Та опускается перед ним на колени.

— Простите меня, батюшка. Чувствовала, враг идет. Ошиблась. Каюсь.

Он хмурится, старается ее понять. Потом крестит. Потом, сомневаясь, спрашивает у нее своим ровным, без перепадов, голосом:

— Что почувствовала?

— Я раскладывала… Карты. Просила, чтобы меня ангелы предупредили…

Он даже вперед подается, так старается ее понять. Она на каждый его вопрос и кивает, и качает головой — чтобы помочь ему.

— Гадаешь?

— Грешна. Я верующая очень. Знаю, что нельзя. Хочу исповедаться. Прощения попросить. Только тут некому было… Исповедаете?

Он качает головой, крестит ее раз, другой, третий.

— В великий грех себя ввергаешь. Сатане предаешься. Молишься Богу?

— Молюсь, каждый день молюсь. Я… Понимаю… Вот, отмаливаю…

— Нельзя.

— Мне… Я боюсь очень. За сына. За мужа. Поэтому заглядываю туда…

Отец Даниил отнимает у нее пальцы, которые она пыталась целовать.

— Запрещаю тебе. Дьяволу открываешься. А Бог тебя не услышит, потому что нет его боле в этом мире. Будущее сокрыто от человеков, и смотреть в него — промысел Сатаны. Слышала? Запрещаю!

Тамара смотрит на него растерянно. А он твердо произносит:

— Уйди!

Как только Мишель вышла из столовой, Егор тоже поднялся. Хотел догнать ее, хотел наконец извиниться за глупость, которую тогда сморозил. Думал рассказать ей, как искал для нее в городе телефон, как облазил сгоревший ТЦ и как по квартирам еще шастал.

Но она проскочила к себе в подъезд так быстро, что он ничего не успел. Хлопнула ему в лицо дверью. Егор сел в тени во дворе, стал смотреть на ее окна.

Ты мне снилась сегодня,

Мне во сне улыбалась,

Говорила со мною,

Будто с кем-то чужим,

Будто с кем-то пригодным…

Она появилась в окне; приоткрыла ставни, посмотрела во двор. Егор отодвинулся еще глубже в тень, взял в руки свою невидимую гитару. Улыбалась… Малость? Жалость. Ну хоть самую малость. Я проснулся — вот жалость. Ничего не осталось. Херня какая-то.

Когда подъесаул свистнул ее, Егор надеялся, что Мишель оскорбится и отошьет его. А она спорхнула прямо в его лапы, даже ломаться не стала. Ну хоть самую малость поломалась бы!

Нельзя было отпускать ее одну с этим. Не хотелось.

Егор должен был слышать все, что он ей скажет, и все, что она скажет ему. Это, может, было подло, но без этого ему было никак не обойтись.

Они укрылись от людей за трансформаторной будкой.

Мишель сидит рядом с подъесаулом, совсем близко — головы их склонились друг к другу, они, кажется, шепчутся о чем-то. Руки их сплелись — Егор точно это видит, фонарь с его стороны бьет по ним, и получается, что сам Егор для них невидим, а они — вот они, голубки. Он вслушивается: вещает подъесаул, бархатным своим голосом заговаривает девчонку:

— Нету. Расстался полгода назад. Характерами не сошлись. Ну, то есть как характерами… С другом я ее застал. С моим.

— Ого!

— И как-то не понял это. Я-то к ней серьезно. С родителями познакомил.

— Может, просто не твой человек, — утешает его Мишель.

— Ну да, видимо, — соглашается он.

— А может, просто сучка.

Они пересмеиваются, потом замолкают. И тишина длится дольше, чем Егор может вытерпеть.

— А когда вы обратно поедете?

Мишель спрашивает это совсем негромко — и совсем другим голосом. Там у них действительно случилось уже что-то, что-то между ними произошло — отчего они стали друг другу ближе.

Дура!

Егор хочет выпрыгнуть из темноты, заорать, прокашляться хотя бы, сорвать им эту их наклевывающуюся любовь! Потому что он чувствует: этот лощеный хрен сейчас окрутит Мишель, охмурит ее, посадит на свою дрезину и заберет к себе в свою хренову Москву, отнимет ее у Егора навсегда — а она только рада будет забыть и больше не вспоминать никогда всю свою жизнь на Посту.

— Как Москва прикажет.

В голосе Кригова тоже такая хрипотца появилась. Такая хрипотца, от которой у Егора кулаки сами собой сжимаются.

Подъесаул снова целует ее и еще что-то такое с ней делает, от чего она ахает тихонечко и всхлипывает. У Егора в паху начинает ломить, в глазах темнеет. Вместо того, чтобы заорать и выпрыгнуть, он только слушает и слушает, смотрит и смотрит… Горит от стыда и не сгорает.

— Алексаааандр Евгеньич!

Кричат от коммуны.

— Погоди. Зовут, кажется.

Кригов отлепляется от Мишель, всматривается в темноту — и вдруг замечает Егора. Вскакивает, выдергивает из кобуры пистолет. Наставляет на Егора ствол.

— Шаг вперед! Сюда иди, засранец!

Егору приходится подчиниться — и он выбредает в пятно света.

— Ты что тут делаешь? А⁈

Подъесаул делает к Егору шаг, хватает его за ворот, встряхивает. Он смотрит на Егора зло и с подозрением, а Мишель — с досадой и брезгливостью.

— Не трогай его, Саша. Это нашего Полкана приемыш. Он придурок, мелкий еще.

— А… Точно, он. Ты подглядывал, что ли? А, задротище?

Тот мотает головой, что-то бубнит, Кригов отталкивает Егора от себя — силы слишком неравны, чтобы его бить.

Опять кричат:

— Алексан Евгеееньич! К коменданту!

— Пойдем отсюда, Мишель.

Кригов обнимает Мишель за плечи — уже не дружески, а по-хозяйски. Они уходят — вдвоем, а Егор остается один. Уши у него горят так, как будто казак его за них драл. Лучше б он ему по морде съездил, чем вот так унизительно пощадить.

Говорила со мною,

Будто с кем-то чужим.

Идиот. Идиот!

Егор сжимает правую руку в кулак и бьет себя по тыльной стороне ладони левой — по косточкам, чтоб больней. Чтобы почувствовать.

Полкан зовет Кригова в свой кабинет, чтобы продолжить разговор без чужих ушей. Закуривают. Полкан раскочегаривается едким дымом и сквозь него прищуривается:

— На ужин вы к нам его, конечно, смело, Александр Евгеньевич… Я-то бы поморил его еще в карантине, поспрашивал… Мало ли?

— Что, у вас в нем какие-то сомнения? — вскидывает одну бровь Кригов.

— Ну вот то, что он про тот берег говорил… Черт знает.

Подъесаул вскидывает и другую.

— Слушайте-ка, Сергей Петрович… Ну а вы сами вообще знаете, что творится на том берегу-то?

Полкан пожимает плечами.

— Не знаем мы, Александр Евгеньевич. Не знаем мы точно, что там за этим чертовым мостом. Не ходим мы туда. Ну вот… Может, как этот поп сказал, так все и есть. А может, и наоборот все.

Кригов слушает Полкана с удивлением.

— Странновато это, по правде сказать. Понимаю, граница спокойная… Но все же…

— Ну… Необходимости пока не было, — вздыхает Полкан. — И как — не знаем… Знаем, ясное дело. Железка дальше идет — Буй, Галич, Мантурово, Шарья… Наша вот эта вся Костромская область. Киров, оно же Вятка. Ну и где-то там, впереди, Пермь и Екатеринбург, ну и так далее… А живут там, не живут… Я вот думал, что не живут.

— Почему разведка не работает?

— Нечего там разведке делать. За столько лет ни одна живая душа с той стороны к нам не приходила.

Кригов размышляет:

— Вот были бы у вас разведданные… А так — не вижу оснований ему не доверять. Наш человек, православный. Мне сказали, при нем и хоругвь была?