Оковы вишнёвые

Издательство 40 Silicone Bulls

Он был Уважаемый Варёный, и обращаться иначе запрещалось. Зрители слушались и впитывали правила, поклоняясь и смеясь. Дело в том, что смех был частью чего-то важного, не более важного, чем боль в спине-животе-груди после нападения кого-то безликого в переулке.

Уважаемый Варёный, впрочем, никогда не смеялся — он считал людей. Считал людей и делал это так, словно не имел дел других, а если и имел, то не уделял им должного внимания, как не уделяют внимания тонущему зверю синие волны-головы, гордо исполняя свой долг.

Он ласкал счёт. И в счёте был Счёт. Этот Счёт ЛЮ выступал нетрезвым и горбатым, потому никто не любил его. И Счёту ЛЮ была посвящена громадная афиша, в которую с долей удовольствия плевали, культурно и мягко разделяя на лоскуты липкую слюну.

С этим смириться не мог Уважаемый Варёный. Его, конечно, утешали. Гладили голову шершавыми руками, причиняя боли столько, что можно было одними этими муками накормить миллионы голодных.

Говорили-говорили, что ЛЮ есть ЛЮ, а человеческое терпение куда важнее. С этим был не согласен У.В. Он, дряблый и мокнущий, постоянно копил слёзы и глотал их горькой водкой, запираясь в своём проценте коммунальной квартиры.

В дни печали по ЛЮ, Варёный боялся дверей и нижнего белья. Сидя в бесформенной туче угла и обнимая спинку кровати, он ждал. Ждал, пока Красный Счёт ЛЮ вернётся. Грязный и оскорблённый. Отстраненный и сырой. Но совершенно важный и незаменимый. Уважаемый Варёный всю ночь менял форму одеяла и чесал простынь, наблюдая за сном Счёта. И что-то доставало из него километры страдающей проволоки, которая не могла вернуться.

Счёт ЛЮ утром бледнел, опорожнялся и обретал свой естественный цвет (какой?) вишни. А Уважаемый Варёный засыпал, зная, что ЛЮ беспорядочно жив и заново создан. Они существовали барельефом заботы на фасаде огромного прямоугольника безразличия ГОГО (Государственный Орган Государственный Орган).

Однако не всё можно было оправдать избыточным светом чувств. Счёт ЛЮ приходился родным и единственным братом Уважаемому Варёному. И поэтому связь их была прямой и прочной.

Зевают! Доброе утро, любимые!

Глава 1

Зураб Р.

Натела Ц.

Утюг шипел, и плакала рубашка. А гречневая каша набиралась сил. Диван, тепла лишённый, злобно рассматривал стену. Пузатый холодильник упрямо рычал в углу. И холод от пола, стесняясь и ёжась, вгрызался в тапки. Среди всего дышащего самостоятельный Зураб Рва стоял на кухне, он мечтал обитать во сне, но имел строгий приказ работать директором школы. Потому всегда запрещал голове болеть. Он моргал и медленно жевал, оставляя утро между зубов. После каши глотал варенья ложку, и рот полоскал крепким чёрным чаем.

Натела Цхра, его жена, лёжа в кровати, слышала, как он странно перемещается и живёт своей прямой жизнью. Она не без удовольствия представляла фигуру неуклюжести за стенкой. Ей нравилось знать про мужа всё. Зураб Рва был совсем не против. Он гордо собирался, прощаясь с обожаемым теплом, прекрасно зная, что Натела знает-знает всё. Зураб пил её дыхание и гладил выражение.

—Натела, я пошёл!

Натела отвечать не хотела. Отдыхала в безнадёжном счастье, любуясь росой одеяла. И переглядывалась со шторами в спальне, надеясь заручиться их поддержкой. Она была крепкой и бодрой в гадкую рань.

—Не спишь!

Миг! Родилась бесформенная улыбка, которая заполнила квартиру всю. Натела срослась с одеялом и беззвучно взвыла, не желая готовиться к производству слов.

—Ну всё, Натела, мне пора.

Она разрешила тишине исчезнуть и ответила мужу.

—До работы больше часа… Не торопись так, Зура.

Зураб Рва, рассеянный и помятый, шахматной фигурой зашёл в спальню и поправил ногой неласковый ковёр.

—Как? Натела, знаешь же, я опаздывать не люблю.

—А я не люблю в этом шаре жить.

—В каком шаре, Натела?

—В шаре пустоты.

—Ты ещё не проснулась, кажется.

—Проснулась.

—Тогда про шар пустоты расскажи мне.

—Ты уходишь раньше, Зура. Так нельзя.

—Нельзя?

—Нельзя.

—Почему?

—Потому! На тебя злится возможность. Ты существуешь не здесь, когда должен быть здесь. И к тебе эта пустота не липнет. А ко мне липнет.

—А как эта пустота выглядит, Натела?

—Плохо. Мокрая и совсем не пустая. Она на тебя похожа, но тебя в ней нет.

—Странно…

—И ничего странного. Ты уходишь, а густое ничто остаётся.

—И что я могу сделать?

—Ничего, иди уже.

—Не могу.

—Не можешь? Как это?

—Не могу и всё.

—Хорошо, Зура.

—Разве это хорошо?

Натела молчала и смотрела на Зураба бездонной пастью глаз. Она утомилась и начала в своей злости вариться.

—Опаздываешь, Зура. Иди.

—Опаздываю?

—Да.

—Время… Тогда пойду.

—Иди.

—Натела, я тебя чем-то расстроил?

—Совсем нет, Зура.

—Правда?

—Правда-правда.

—Но что делать с этим шаром пустоты?

—Не знаю… И знать не хочу.

—Я не пойду на работу.

—Драма!

Зураб Рва грандиозно застыл во вздохе комнаты. Лицо его сладким горем расцвело и упало. Он посмотрел на жену и стал злым товарищем труда.

—Пойду на работу.

—Иди уже, Зура.

Слова мокрым хлебом упали на столешницу. Мольба упала. И причина упала. Липкость упала. И вязкость. Упала. И Натела упала в себя, чтобы оказаться вне.

Зураб вышел из дома и раскалённым шагом направился к месту работы, сердито бормоча. Он задыхался от несправедливости, которая обжигала честную его кожу. Чувствовал вину и себя за это ругал. А после, желая устроить бойню пёструю, расстраивался, что вины не чувствовал. И с сумасшедшим удовольствием зверя метался меж двух несуществующих огней, посланных ему тбилисским солнцем.

Дорога до школы была короткой. Это отнюдь не радовало Зураба. В дни домашних дрязг ему хотелось погибнуть в тяжёлом пути, вскрыв гнойник героизма. Он мечтал быть мучеником, но больше всего на свете боялся мучений, поэтому бился лишь с изобретённой проказой в своём воображении, не заботясь о последствиях.

Зураб шагом быстрым отмечал изрезанные метры, размахивая длинными руками; за ним бежали иллюзорные стаи рыжих собак. Он дерзко перебивал сам себя и бесконечно варил какую-то россыпь слов, не давая голове-колоколу покоя. Что-то звенело и взвизгивало, большим языком шаркая по бордюрам. И крохотные сущности ангельские, кривясь и икая, следовали за Зурабом, обещая новое и тесное. А Зураб мял и тянул диалог, позволяя себе страдать — пред ним появлялась спящая Натела, жаждущая розни.

—Тебе от меня тошно, вот и уходишь.

—Какая бессмыслица! Меня ждёт школа, Натела.

—Может подождать чуть дольше.

—Не может.

—Может!

—Разве ты не понимаешь? Я хочу со всей честностью выполнять свою работу. Школу поливать. И всё! Ничего больше.

—Школу поливать?

—Да, чтобы она изредка цвела.

—Садовник! Но зачем из дома выходишь так рано?

—Я…

—Ага!

—Что?

—Ну? Зачем?

—Боюсь опоздать.

—Опоздать, значит?

—Разумеется.

—Так ли страшно опоздать?

—Страшнее некуда.

—Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос, Зура.

—С удовольствием.

—Сколько раз ты заходил к Дато перед работой?

—К Дато?

—Зачем переспрашиваешь?

—Стараюсь понять, о каком Дато ты говоришь.

Выдуманный спор оборачивался мукой. Приходилось вступать в бой, нечестный и злой. Перекраивать свою мысль.

—Я знаю лишь одного Дато. А ты, Зура?

Конец ознакомительного фрагмента.