Страница 3 из 3
Как-то торговец лошадьми, пытаясь взвинтить цену, нахваливал свой товар. Отец отвел деда в сторонку и предупредил:-- Он врет. Дед, разумеется, отмахнулся.
Через некоторое время лошадь ни с того ни с сего как казалось деду, околела.
Отцу исполнилось шестнадцать.
Хозяйственные дела у Распутиных шли все лучше. Ржи собирали много.
Вдоволь осталось и после того, как сторговались с местной мукомольней. Дед вошел в азарт. Решил подзаработать на остатках. Куда податься? В город, ясное дело. Ближе всего -- Тюмень.
Она казалась немыслимо большой: в то время там жило пятьдесят-шестьдесят тысяч человек.
Единственным членом семьи, которого дед с наименьшими потерями мог оторвать от хозяйственных работ, был мой отец. Ему и поручили ехать в город.
Это был первый его выезд так далеко. Думаю, именно тогда он почувствовал вкус к странствованию, к смене впечатлений, к возможности постигать и сравнивать.
Отец благополучно добрался до Тюмени и с выгодой продал товар.
Он обескуражил деда, привезя денег гораздо больше, чем тот рассчитывал.
И стал уже постоянно ездить и продавать товар.
Как то в деревенской общине выпороли до полусмерти и изгнали блудницу так молодой Распутин нашёл её после этого в лесу, остановил кровь и убрал боль и ничего не взял с неё, в итоге она поправилась живя в лесу и собиралась уезжать, и когда он узнал что сверстники хотят с ней позабавится остановил их.
В 17 лет он стал осознавать присутствие в себе того, чье существование согревало и дарило ощущение благополучия и покоя.
У отца никогда не было духовного наставника.
Приход в то время был что то вроде контрольного органа за сельчанами и сбора подати.
Все, что он понял, он понял самостоятельно.
Отцом же руководил только его разум и жажда познать Истину.
"Пахал усердно и мало спал, а все же таки в сердце помышлял как бы чего найти, как люди спасаются?". -Говорил он дочери о своём детстве.
Григорий вонзил плуг в пласт земли. Конь, его «братик-работяга», напряг могучую шею. Пахота была яростной, почти отчаянной. Мускулы горели, пот заливал глаза, но ничто не могло заглушить главную боль – тихое, неотвязное чувство Потери.
«Где Ты?» – билось в такт шагам под грубой рубахой. «Почему молчишь?»
Три года прошло с той весны в лесу, когда слова о Царстве Божием внутри опалили его душу. Тогда Бог был ощутим – как дыхание за спиной, как тепло в груди на морозе, как тихий голос в глубине, объясняющий мир. Он жил в присутствии. В непрерывном диалоге:
— Братик-ветер, не ломай яблоню...
— Хлебушек, расти, солнышко в тебе есть...
Каждое действие, каждое ласковое слово твари или человеку было молитвой, прикосновением к тому Свету внутри всего. И он чувствовал отклик – не голос с неба, а... благополучие. Глубокий покой. Уверенность, что он не один, что его дар – лишь крошечная часть огромной, любящей Воли.
Но постепенно Присутствие стало таять. Как пар от конского крупа на утреннем холоде. Сначала Григорий думал – грешен. Перебирал в уме каждый день: злился ли? Завидовал ли? Не помог ли кому? Но совесть была чиста. Потом решил – мало молится. Вставал до петухов, уходил в глухой уголок за овином, шептал слова, выловленные из церковных чтений, или просто стоял в тишине, открывая сердце. Молчание в ответ было лишь глубже.
Отец говорил, что жизнь его с того дня превратилась в сплошное ожидание какого-нибудь знака свыше. Но знака не было.
Он искал Истину в:
Тишине поля – но слышал лишь ветер.
Глазах больной коровы – видел боль, но не Свет внутри.
Своей памяти – вспоминал то огненное ощущение Бога в 14 лет... и плакал от тоски.
Жизнь превратилась в сплошное ожидание знака.
— Может, удар молнии в дуб у околицы?
— Или сон вещий?
— Или странник придет, старец прозорливый?
Он ловил каждую тень, каждый шорох. Но небо молчало. Земля молчала. Даже видения – те самые картинки прошлого и будущего – стали тусклыми, как выцветшая синяя краска на ставнях.
Ему все труднее становилось молиться. Казалось, весь запас его духовной энергии был растрачен в одной вспышке, и ничего не осталось. И пошёл тогда он в разнос по кабакам заглушая отчаяние.
И на гуляньях тогда чудным образом отец и встретил свою суженую.
Мама была доброй, основательной, сейчас бы сказали, уравновешенной, уравновесила и отца.
Она была на три года старше отца.
Начало семейной жизни было счастливым.
Отец с усердием, какое раньше замечалось за ним не всегда, работал по хозяйству.
Потом пришла беда -- первенец прожил всего несколько месяцев.
Смерть мальчика подействовала на отца даже сильнее, чем на мать.
Он воспринял потерю сына как знак, которого так долго ждал. Но не мог и предположить, что этот знак будет таким страшным.
Его преследовала одна мысль: смерть ребенка -- наказание за то, что он так безоглядно "тешил плоть" и так мало думал о Боге.
Он молился. И молитвы утешали боль.
Прасковья Федоровна сделала все, что могла, чтобы смягчить горечь от смерти сына.
Через год родился второй сын, Дмитрий, а потом -- с промежутком в два года -- дочери Матрена, или Мария, как я люблю, чтоб меня называли, и Варя.
И отец затеял строительство нового дома, большего по размерам, чем дом деда, на одном дворе. Это был двухэтажный дом, самый большой в Покровском.
***
Но когда в доме и в душе воцарился опять покой, отцу начали сниться странные сны.
То ли сны, то ли видения. Образы мелькали слишком быстро, и отец не мог понять их смысла и значения.
Хозяйство Распутиных было крепкое и прибыльное, работников много. За всем приглядывал дед староста деревенской общины Ефим Алексеевич Распутин.
Как-то раз, возвращаясь с мельницы, куда отвозил зерно, отец подвез молодого человека. Разговорившись с ним, узнал, что попутчик - студент-богослов Милетий Заборовский. Спросил у него совета, что делать и рассказал о видениях.
Тот просто ответил:-- «Тебя Господь позвал. И если Господь позвал — то ослушаться грех».
Милетий посоветовал идти в монастырь в Верхотурье. Так Григорий и поступил.
Отца после недолгих расспросов приняли послушником. Отец оказался упорным и в поле, и в учении.
Отца не учили читать и писать, как почти всех деревенских детей. Грамоту и письмо он не без труда освоил только взрослым в монастыре. Но у него была необыкновенная память, он мог цитировать огромные куски из Писания, всего один раз услышав их.
В самом же монастыре единства и стройности в мыслях не было. Одни придерживались жесткого традиционного взгляда на православные догмы. В большинстве своем это были старые монахи, их за глаза называли староверами. Другие были настроены, как им казалось, свободнее. Правыми себя считали, разумеется, и те, и другие. Споры между враждующими лагерями начинались, как правило, вполне благостно, а заканчивались, тоже как правило, рукоприкладством.
Далее в жизни были странствия - поиска веры за пределами монастыря. Были сектанты «хлысты». Были чудесные исцеления молитвою. И было возвращение домой.
Один человек точно не радовался возвращению отца -- новый деревенский священник.
Отца Павла, много лет служившего в церкви Покрова Богородицы в Покровском, перевели в другой приход. На его место прислали нового батюшку -- отца Петра. Вот он-то и почувствовал в возвратившемся страннике соперника.
Священник увидел в отце врага, способного лишить его, по крайней мере, части доходов.
Слава Распутина стала распространяться далеко за пределами села Покровского и соседних деревень. Приходили бабы, водя за собой кликуш, хромых, слепых, больных ребят".
Конец ознакомительного фрагмента.
Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.