Страница 93 из 196
— Получается, ты оказался тем самым «злым русским»?
— Вроде того. Я ещё удивился: раздеваю её, а она мне: «Спик рашен, спик рашен!» — говори по-русски, типа. А до этого про медведей расспрашивала: правда, что в России их много? Ну, я рассказал, как с отцом зимой на медведя ходил. Не вдвоём, конечно, — человек двадцать. И шрам мой её пугал: потрогать боялась. Потом один раз поцеловала и такая довольная: вот какая я смелая…
— Какой шрам?
— Вот этот, — Сева приподнял футболку: на его животе белела точка диаметром в сантиметр. — Кэтрин спросила: пуля? «Нет, — говорю, — заточка». Она: «Что такое zatochka?» Пришлось объяснять.
— Это когда «район на район»?
— Ага. Мне эти разборки никогда не нравились, но как не пойти? «Ты что — не с нами?»
— У нас такого не было, — вставил я. — Ну, то есть: где-то, может, и было, но редко…
— Да? — немного удивился он. — А я четыре раза участвовал. Запросто могли убить — цепочками дрались, ножами, нунчаками… У меня сейчас четыре одноклассника в бандитской группировке: уралмашевские — слыхал?.. Так я о чём: с Кэтрин так не получалось. Как с Дженис, имею в виду. Тоже ездили к океану, снимали номер — побалуемся перед сном полчаса, и всё. Первые месяца два-три ещё как-то куда-то, а потом ей как будто ограничитель поставили — сколько раз надо. Или ежедневник. Точно — ежедневник. Намечен секс на вечер: выполнила — галочку поставила. Типа: зачем одно и то же дело два раза делать? Это для неё — как два раза подряд пообедать. Дело не в количестве — нет такого сексуального таланта. Психологически мы с ней здорово совпадали — в каких-то тонких моментах. Настроение друг друга чувствовали, оттенки чувств. Но в постели: чем дальше, тем скучнее. У неё какие-то представления в голове — как правильно это должно происходить. И она им следует — не своим желаниям, а этим представлениям. Словно закрыла для себя тему со злым русским, излечилась, типа, и решила заниматься сексом, как правильная американская девочка.
— И как она среагировала, когда ты её бросил?
— С чего ты взял, что я её бросил? Я же не подонок — она меня бросила.
— Постой: это ведь ты с Дженис замутил?
— Она мне и устроила сцену из-за Дженис. Я ей говорю: «Представь: ты в своей жизни из фруктов ела только яблоки. Яблоки, яблоки — одни только яблоки. И тут ты попадаешь в супермаркет, а там — персики, манго, ананасы, киви, виноград. Яблоки тоже есть, но ты бы их взяла?»
— А она?
— Лицо такое жёсткое сделала: «Сам ты банан! Это ты в моей стране, а не я в твоей! Это я тебя бросаю, а не ты меня!» Я так хохотал — она в меня даже книгой швырнула! «Конечно, — говорю, — бэби, это ты меня бросила — так всем и будем говорить. И ещё — что мы расстались друзьями, о′кей?»
— Так ты теперь с Дженис?
Севдалин отрицательно цыкнул языком, и я ждал продолжения, но его не последовало.
Момент истины, между тем, приближался. Первым в моём списке театральных вузов значилось Щукинское училище — расположенное в одном из арбатских переулков. Севе предстояла встреча в пол-одиннадцатого на Красных Воротах, у памятника Лермонтову. Он сказал: отлично, всё равно пока делать нечего, провожу тебя на первое испытание.
В начале девятого мы вышли из метро «Смоленская» Арбатско-Покровской линии. У театра имени Вахтангова я сказал: надо ещё перекурить — чтобы унять волнение. Держа сигарету, я заметил, что правая рука слегка подрагивает. Я твердил себе, что сегодня у меня прослушивания, скорей всего, не будет — мне нужно всего лишь записаться — и всё равно волновался.
Перед зданием училища — старинного трёхэтажного здания — уже собралось десятка три парней и девчонок. Они стояли компаниями и по одиночке, что-то обсуждали, смеялись, кто-то заглядывал в книгу, а затем, закрыв глаза, повторял текст — знакомая предэкзаменационная картина. Я помнил: держаться надо уверенно. И громко спросил:
— Привет всем! Где здесь записываются на прослушивание?
Общий гомон смолк. Я оказался в центре внимания — в лучшем случае снисходительного. Одна из девушек — она стояла метрах в пяти и держала в руках открытую тетрадь — свысока объяснила:
— Записываться надо было в марте и апреле.
Как назло, она была очень красивой — правильное кукольное личико, роскошные каштановые волосы с обесцвеченными кончиками, мини-юбка почти полностью открывала великолепные загорелые ноги — такие стройные и точёные, вблизи аж дух захватывало. Сногсшибательная внешность придавала её словам какую-то неотвратимую убедительность.
— А сейчас нельзя?
В ответ она, легко вздёрнула плечами, хмыкнула («Что за странные вопросы?») и отвернулась. Видимо, она не сомневалась, что уж её-то в театральный мир точно возьмут, и обливала меня высокомерием как бы от его имени. Внезапно я почувствовал себя тем самым махровым провинциалом из историй про поступление в театральные училища и подумал: если сейчас под ногами разверзнется асфальт — это будет не худший вариант.
Неловкая пауза затягивалась. Теперь я не знал, как быть дальше: дождаться, когда двери училища откроются, и пойти к ректору с просьбой записать меня на прослушивания вне правил, или развернуться и отправиться в следующий театральный вуз, где маловероятно, но всё же возможно, запись ещё открыта.
На несколько секунд я забыл о существовании Севдалина, но он никуда не делся — он был рядом.
— Я думал, в театральный поступают красотки, — послышался сбоку задумчивый голос, — а тут такое…
Мой новый друг оценивающе переводил взгляд с одной девушки на другую, и как будто думал вслух. Конечно, это была неправда: девчонки во дворике стояли симпатичные, а некоторые — и очень. Однако никто из парней ему не возразил. Моя недавняя собеседница снова обернулась. Её сын миллионера разглядывал чуть дольше — секунд пять — и внезапно перешёл на английский. Свою речь он сопроводил пренебрежительным кивком, указывающим на ноги красотки и её мини-юбку. Из его тирады я понял только «Бруклин» и ещё концовку на русском:
— Скромней надо быть.
Девица снова хмыкнула и снова отвернулась, но на этот раз она, кажется, смутилась.
— Надо позавтракать, — Севдалин, как ни в чём ни бывало, повернулся ко мне. — Потом что-нибудь придумается.
Мы вернулись на Арбат. Я продолжал гореть от стыда — и от пережитой сцены унижения, и от того, что опозорился не сам по себе, а в присутствии нового друга. При всём, при том я был страшно благодарен Севе — за то, что он одёрнул надменную красавицу и, главным образом, за то, что не стал задавать дурацких, замаскированных под сочувствие, вопросов типа: «А ты что не знал, что записываться надо заранее?»
Даже в этот относительно ранний час Арбат уже был полон людей. Москвичи от туристов легко отличались темпом движения: первые спешили на работу, вторые — неторопливо прогуливались, разглядывая арбатские дома и фотографируясь. Я чувствовал, что мы застряли где-то между первыми и вторыми.
Далеко идти не пришлось: ближайший ресторан находился как раз на углу Арбата и переулка. С виду он тоже казался малодоступным — вероятно, ещё фешенебельнее, чем на Садовом кольце — но сейчас я промолчал. Заведение только-только открылось: мы стали первыми и пока единственным посетителями. Одна из двух скучающих официанток, девушка в изумрудном фартучке и того же цвета кокошнике, направилась к нам, поздоровалась, предложила занять столик у окна, подала две папки с меню и удалилась, давая время выбрать.