Семь незнакомых слов

— Конечно.

— Так удобнее секретничать, — объяснила Клавдия. — Я расскажу вам один семейный секрет, только вы больше никому, ладно? Умеете хранить молчание? Это не мой секрет, а бабушкин. Ни-ни, понимаете?

Я кивнул: ни-ни.

Её бабушка много лет была влюблена в одного человека, поведала она. Тридцать пять лет, если уж всю правду. Ещё в четырнадцать влюбилась и уже не могла разлюбить. Она и в других влюблялась, и два раза замужем была, но всё это — параллельно с той любовью. «Не удивляйтесь, Алфавит, — пояснила Клавдия-младшая, — так бывает». У неё самой такого не было, но она легко представляет, как такое может быть. Беда в том, что из-за этой безответной любви бабушка не могла ни одного мужчину полюбить до конца — как единственного, понимаете?

Она заглянула мне в лицо, чтобы убедиться, что эта история производит надлежащее впечатление. Я несколько раз серьёзно кивнул. От взгляда Клавы сделалось неуютно: вдруг появилось опасение, что она всё обо мне знает — и кто я такой, и откуда, и кому прихожусь внуком.

— Чтобы вы понимали: она была прекрасной женой — просто ей катастрофически не везло в личной жизни. Первый муж — военный, красавец, но сильно пил. Второй, дедушка, — талантливый учёный, но рано сгорел от рака. И она о них заботилась, создавала уют, переживала, ездила в больницу. Когда дедушка умер, плакала на похоронах — меня тогда ещё не было, но точно, знаю: сильно плакала. Я сама спрашивала. Короче, всё как полагается, но… В общем, когда бабушке было сорок девять, это случилось — они провели ночь вместе. С тем человеком, я имею в виду. И знаете, что? Наутро уже никакой любви не было — как рукой сняло. И когда он снова приехал и захотел остаться на ночь, она ему отказала. Вот такая история…

Некоторое время мы шли молча.

— Сильно, — искренне сказал я, стараясь не выдать волнения. — А почему нужно было ждать до сорока девяти?

— Так сложились обстоятельства, — Клавдия вздохнула. — Он был старше её — лет на семь что ли. И к тому же женат.

— А-а…

— Вообще-то, это был ученик её отца, — продолжала она, — академика Вагантова, то есть. Ну да, что объяснять: вы с его доской разговаривали. А прадедушку тогда сослали в Казахстан. Думаете, это сразу было — директор института, академик, квартира в центре, дача, служебная машина? Ничего подобного — многое пришлось пережить. Сами понимаете, какие тогда были времена — могло произойти, что угодно. Прабабушка осталась без работы, почти все знакомые перестали звонить и даже здороваться — ужас, да? И вот тот человек время от времени приносил им продукты, деньгами помогал, а бабушке ещё всегда покупал мороженое и шутил с ней. Понятно, почему она в него влюбилась! В кого ж ещё? Не в одноклассников же. В общем, понимаете: ей — четырнадцать, ему — двадцать один. В таком возрасте это целая пропасть. Потом она уже стала студенткой, а он — аспирантом у прадедушки, но он к тому времени женился. Представляете, какой нетерпеливый? Потом, правда, развёлся — но только потому, что его в этот момент посадили…

— За что? — на всякий случай уточнил я.

— Не знаю, — она помотала головой. — За что тогда сажали? Кто-то написал донос, вот и посадили — это же тридцатые. Жена сразу от него отказалась — подала на развод. Бабушка понесла ему передачу в тюрьму, сказала, что она его невеста, и решила дожидаться из лагеря. Она даже диссертацию его сохранила! Прадедушка хотел её сжечь — сами понимаете, держать бумаги арестованного человека в то время было опасно. А бабуля её, диссертацию, в смысле, спрятала и сохранила, чтобы он, когда выйдет, мог защититься. Но знаете, что он сделал? Снова женился! Не на бабуле. Попал на войну, его ранили, и где-то в госпитале встретил какую-то медсестру. Тогда бабушка тоже решила выходить замуж…

— Грустная история, — сказал я, — очень…

Для меня она была не только грустной, но ещё и неприятной, даже стыдной. Хотя я никогда не слыхал о довоенном браке профессора Трубадурцева, почти не оставалось сомнений, что речь шла о нём. Неприятно, было сразу несколько вещей. Дед изменял бабушке — по крайней мере, один раз. По-мужски я мог его понять, и всё же мне лучше было бы обойтись без этого запретного знания — схожего с подглядывание в замочную скважину спальни. Вдобавок увиденное не вселяло гордость за деда. Стало понятно и то, почему во время нашей поездки в Москву он не повёл меня в гости к дочери академика Вагантова.

Клавдия кивнула.

Мы подошли к светофору, чтобы перейти на Никитский бульвар, и когда загорелся зелёный свет, она легко, почти незаметно, высвободила свою левую руку, и дорогу мы пересекали, идя рядом, но уже отдельно друг от друга.

— Но, знаете, что? — я решился продолжить. — Если бы у них всё случилось раньше, например, когда ей было семнадцать, а ему двадцать четыре, или годом раньше, годом позже, ей, может быть, и понравилось бы. Даже скорей всего! И тогда бы она влюбилась ещё сильнее! А так что? Ей — сорок девять, ему — пятьдесят шесть… Тут уж конечно…

— Всё может быть, — согласилась она. — Но тогда её любовь была бы хоть в чём-то выражена — в каком-то реальном действии, понимаете? Какой-никакой результат! А так сами представьте: тридцать пять лет промечтать, чтобы потом вдруг понять — всё это было напрасно! Они ведь даже в кино вдвоём ни разу не сходили! Когда я об этом думаю, мне бабулю так жалко становится! А того человека я начинаю почти ненавидеть — хотя я никогда его не видела, и вообще он уже умер, и плохо говорить о покойных нельзя.

— Ну, а он-то тут причём? — произнёс я сдержанно. — Он же не просил её влюбляться. И вообще хотел, как лучше. К тому же: если бы этот человек и ваша бабушка поженились, то вас бы сейчас не было — потому, что родилась бы не ваша мама, а кто-то другой или другая. Так что скажите «спасибо», что можете сейчас рассказывать мне эту историю.

— Вы правы, — неожиданно быстро согласилась она. — Что-то я разошлась… К чему я вам всё, собственно, рассказала? К тому, что всегда должен быть результат. Как только я узнала эту историю — мне было как раз четырнадцать — сразу решила: в моей жизни такого не будет никогда. Я не буду ни о ком вздыхать напрасно! Если мне кто-нибудь сильно понравится, это всегда будет в чём-то выражено, чтобы было ясно — стоило оно того или нет. Это у меня такое жизненное правило с тех пор. Но с вами всё по-другому — с таким я ещё не сталкивалась. Честно в этом признаюсь, чтобы вы поняли мои колебания. Чувствую: если не соглашусь — буду жалеть. А соглашаться — тоже пока нет большого резона. Ваше предложение — заманчивое, но недостаточно. В нём чего-то не хватает…

— Например? — уязвлённо поинтересовался я.

— Например, каких-то рамок. Хотя бы временных. Сколько мы этим намерены заниматься — месяц, два, год?

Я пожал плечами:

— Не знаю.

Внезапно она остановилась. Я сделал шаг-другой вперёд и обернулся. Клава, поджав губы, посылала в меня возмущённый взгляд.

— Можно я вас стукну?

— Зачем?

— Можно?

— Валяйте.

Она ткнула меня кулачком в плечо и тут же затрясла в воздухе рукой:

— Кошмар! Алфавит, нельзя же быть таким костлявым — это же вам должно быть больно, а не мне!

— А вы не деритесь, — посоветовал я. — Мне, между прочим, тоже…

— Вы же меня спровоцировали! Этим своим «не знаю»! Кому знать, как не вам? Это же ваша идея!

— Ну-у…

— И вообще: кто научил вас так отвечать? Лучше говорите: «Надо подумать»! Куда приличней звучит, чем декларация интеллектуальной немощи. Обещайте, что больше не будете незнайкой — при мне, по крайней мере. А то я в вас разочаруюсь. Обещаете?