Семь незнакомых слов

Поначалу Растяпа дико смущалась, робко возражала: «Ну, зачем?», «Не надо!», «Может, в другой раз?» и неуверенно поглядывала на продавщиц — видимо, опасаясь их недовольства бесконечными примерками.

— Расслабься, — сказал я. — Это хао. Большое такое хао.

— Расслабься, — сказал Сева, — теперь ты будешь нашей секретаршей. Надо выглядеть представительно.

Последний аргумент, очевидно, повлиял на неё сильнее, чем значимое, но уже привычное и отвлечённое «хао». Постепенно она вошла во вкус переодеваний, хотя, кажется, всё никак не могла поверить, что все эти наряды предназначаются ей.

Финальную точку поставили в бутике нижнего белья. Уже отошедшую от смущения Растяпу снова кинуло в краску — до пунцовости. Севдалин категорически отмёл её возобновившиеся «Ну, зачем?», заявив, что без хорошего белья Растяпа никогда не сможет стать по-настоящему уверенной в себе.

— Ты можешь носить в общаге свой байковый халат, — прямолинейно объяснил он, — и выглядеть последней лохушкой, но если на тебе шёлковые трусики, а не бабушкины труселя, ты уже королева, поняла?

— У меня не бабушкины, — пролепетала бедная Растяпа. — С чего ты взял?..

Но Сева её уже не слушал. Пока мы стояли у стеклянной стены бутика, он прошёл внутрь, лично изучил ассортимент, что-то обсудил с продавщицей и по возвращении протянул Растяпе деньги — ей оставалось только озвучить нужные размеры, расплатиться и при этом не схватить инфаркт.

Главным предметом Растяпиной гордости стало длинное кашемировое пальто ярко-песочного цвета — с воротником-стоечкой, скрытыми (модное новшество) пуговицами и рукавами, достаточно широкими, чтобы в них, как в муфте, можно было прятать ладони. Проходя мимо шкафа верхней одежды (его дверцы всегда были открыты), она не забывала погладить пальто по спине или, ухватив рукав, на несколько мгновений умильно прижать его к щеке. Если бы в нашем общежитии бытовал обычай — надев верхнюю одежду, разгуливать по коридорам, как по улицам — Растяпу пришлось бы принудительно гнать из коридора в комнату.

Номером два шли коричневые итальянские сапоги — высокие, плотно облегающие, с вставками из кожи крокодила по бокам. Их по возвращении домой Растяпа снимать не торопилась — шла на кухню ставить чайник и еще некоторое время красовалась, делая вид, будто так занята, что ей некогда и переобуться в домашние тапочки.

С остальными вещами возникла непредвиденная психологическая сложность. Каждая из них принесла бы нашей хао-подруге намного больше радости, появись она раньше, отдельно от других. Теперь же Растяпе не хватало эмоций полноценно насладиться каждым приобретением так, как оно того заслуживает, и перед некоторыми из предметов нового гардероба она чувствовала что-то вроде вины — за недостаток восторга.

Тем не менее, поход в модный магазин произвёл во внутреннем мире Растяпы некоторую революцию. Наутро она возбуждённо сообщила нам: «Я им сказала, сказала!» и была страшно довольна собой. Оказалось: Ирина и Дарина, к тому времени утратив страх перед возможным судебным преследованием, оценили Растяпины обновы ехидной подколкой: «О, тебе уже и одежду начали покупать. Поздравляем — делаешь успехи», после чего Растяпа и выдала ранее невозможную для себя фразу:

— У меня у одной — два любовника, а у вас на двоих — ни одного!

— А они? — поинтересовался я.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Я ушла вам рассказать.

— В тебе нет ни капли стервозности, — не то с одобрением, не то с сожалением произнёс Севдалин. — Другая бы оторвалась по полной, а ты…

Помимо Ирины и Дарины изменения в Растяпином имидже отметили и прочие обитатели нашего коридорного крыла.

— Ну, вы даёте, — сказал нам при встрече Анатолий.

Он был одним из последних скептиков, кто не воспринимал версию «шведской тройки» всерьёз. Но знание жизни не позволяло ему поверить, что дорогие вещи можно покупать девушке просто так.

— Да бросьте, — отмахнулся он, получив прежнее заверение, что ни я, ни Сева с Растяпой не спим. — Я же её два года наблюдаю: гаврош гаврошем…

Анатолий не осуждал нас за сексуальную распущенность: ему было обидно, что мы наивно, по-детски, его обманываем. Не исключено, что правдивое объяснение «мы так делаем, потому что так не делает никто, кроме нас», показалось бы ему ещё обиднее.

Впрочем, скоро и в вопросе Растяпиных предпочтений наступила определённость. Во время очередного телефонного звонка родителям, я узнал, что клан Зимилисов вскоре отбывает навсегда в США, где у Димкиного дедушки (что скрывалось в советское время) имеется аж двоюродный брат и вся сопутствующая родня. Кузены не виделись больше полувека, и намеревались встретить остаток жизни неподалёку друг от друга. Перед отъездом за океан Димка устраивает вечеринку для друзей и не простит мне, если я на ней не появлюсь.

Вечером, за ужином, я сообщил Севе и Растяпе, что мне нужно на несколько дней съездить домой, и объяснил причину.

— Ну, хорошо, — согласился Севдалин. — Без проблем.

— А можно мне с тобой? — внезапно произнесла Растяпа.

— Э-э, — на некоторое время я завис и, на всякий случай, уточнил: — Ко мне домой?

Она несколько раз быстро кивнула.

— Можно?

Я старался не смотреть в сторону Севы. Можно было не сомневаться: сейчас его лицо расплылось в сочувственно-торжествующей усмешке, без слов говорящей что-то вроде: «Получи и распишись!» Победитель спора жизнерадостно хохотнул, встал с кровати, прошёлся по комнате и ладонями отбил барабанную дробь на моём плече.

— Конечно, поезжай, — сказал он Растяпе. — Обязательно!