Семь незнакомых слов

Это было странное противостояние тех, кто «за народ», с теми, кто «за демократию». Драматическую пикантность ситуации придавала спираль взаимного предательства — политической анафеме друг другу предавали вчерашние соратники. Обвиняя Верховный Совет, Ельцин назвал его коммунистическим — хотя ни у одного депутата не было за плечами столь успешной карьеры в КПСС, как у самого Бориса Николаевича. Сверх того, именно Съезд народных депутатов способствовал возвращению Ельцина в большую политику — возвращению триумфальному. Скинутый Горбачёвым с руководящего олимпа и отправленный в политическое небытие, Ельцин был избран на съезде председателем Верховного Совета. Позже депутаты учредили должность президента России и выдвинули Ельцина кандидатом на этот пост. Теперь президент устраивал гонения на структуру, которая воскресила его политическую жизнь, и которую он сам ещё недавно возглавлял.

В свою очередь среди его главных оппонентов оказались как раз те, кто только благодаря Ельцину из никому неизвестных на федеральном уровне фигур превратились в первых лиц властной иерархии. Депутат от Чечено-Ингушской автономной республики Руслан Хасбулатов в самых смелых снах вряд ли видел себя председателем Верховного Совета, пока Ельцин не сделал его своим первым заместителем — когда сам занимал ту же должность. Александр Руцкой так и остался бы одним из многих пошедших в политику и впоследствии забытых генералов, если бы Борис Николаевич на первых выборах президента Российской Федерации не взял его своим вице.

Как стало ясно годами позже, к осени 1993-го сильно ослабшая Россия подошла без хороших вариантов: выбор шёл между очень плохим и самым худшим, которое всё же не настало. Победа сторонников Ельцина привела к разграблению страны, исчезновению высокотехнологичных отраслей экономики, неположенных сырьевому придатку Запада, тотальной нищете и стремительному вымиранию населения. Результатом локального успеха сторонников Верховного Совета с неизбежностью стал бы дальнейший распад России — с ещё более гибельными последствиями. Иначе и быть не могло: ельцинские оппоненты попали в политику лишь под конец Перестройки, имели поверхностное представление о работе государственного аппарата, у них не было общепризнанного сильного лидера, а те, что имелись, действовали каждый по своему усмотрению — нередко ради личной славы, и закономерно, что после поражения в их среде посыпались взаимные обвинения в провокациях. Они не обладали тем, чем в избытке был наделён Ельцин — инстинктом власти, готовностью ради неё идти до конца. А потому и не смогли представить, что в ход пойдут танки, и полетят снаряды.

Спустя несколько лет тот же Руцкой, забыв, что именно после его призыва идти штурмовать телецентр началось большое кровопролитие, стал поговаривать, что его «рассорили с президентом» некие анонимные интриганы, а сам он вовсе не хотел конфликтовать с Борисом Николаевичем. За покаянные речи Руцкому позволили выиграть выборы губернатора Курской области: на этой должности он проявил весьма умеренные управленческие способности и нескрываемую тягу к сибаритству.

Ещё раньше, когда о противостоянии с Ельциным речи не шло, Хасбулатов, едва став председателем Верховного Совета, занял и тут же бесплатно приватизировал роскошную квартиру в центре Москвы, от которой, как писали в прессе, в своё время отказался сам Брежнев — как от чрезмерной для себя.

Такие люди не годились на роль народных вожаков и руководителей восстания — ни по нравственным, ни по волевым, ни по умственным, ни по организаторским качествам. Они лишь призвали на напрасную гибель сотни отчаявшихся людей.

Главное же: на стороне Ельцина выступил победивший в Холодной войне Запад. Вопреки публичным заявлениям либеральные реформы не подразумевали строительство процветающей экономики. Они создавали механизм взимания контрибуции с побеждённых и утверждали проигравшую сторону в статусе не способного к сопротивлению бессрочного плательщика дани. В этом и только в этом заключалась их истинная цель.

Управление колониальными де факто территориями поручалось узкой прослойке выгодоприобретателей нового положения — крупным собственникам, которых теперь предстояло создать путём тотальной приватизации, декоративному политическому классу и верхушке силовых ведомств, предоставив им возможность для коррупционного обогащения — с последующим выводом денег в западные банки. Наличие заинтересованной управляющей прослойки придавало существующему порядку видимость независимости и гарантировало его защиту надёжнее, чем присутствие иностранных войск.

Воспрепятствовать уничтожению экономики и выкачиванию громадных ресурсов в тот момент, когда на Западе приготовились десятилетиями осваивать то, что они считали своей законной военной добычей, означало — начать новую войну на несопоставимо худших условиях, чем были у СССР в конце 1940-х. Отыграть эпическое поражение всего соцлагеря, со всеми войсками Варшавского договора, одной лишь победой в городских стычках в пределах Садового кольца, было заведомо невыполнимой задачей и несбыточной мечтой — блоку НАТО, в лице колониальной администрации, которую и возглавлял Ельцин, пытались противостоять несколько тысяч практически невооружённых и плохо организованных людей.

Независимо от того, насколько это осознавал сам Борис Николаевич, он пытался действовать примерно так же, как древнерусские великие князья, которые исправно отсылали дань в Орду и подавляли внутреннюю оппозицию, ратующую за военное решение вопроса при отсутствии предпосылок для победы. Теперешнее положение отличалось в худшую сторону тем, что потомки Чингисхана не лезли во внутреннюю жизнь покорённых народов, тогда как завоеватели последних времён стремились закрепить свой успех тотально. Двух лет после распада СССР хватило Западу, чтобы взять под свой контроль ключевые политические и экономические структуры России, в том числе основные СМИ, — тогда как у Верховного Совета отсутствовала какая-либо внешняя поддержка, и, следовательно, не было ни малейшего шанса удержать ситуацию в стране от сваливания в хаос. Захват власти в столице, вопреки расхожему постулату, в этом случае не дал бы депутатскому корпусу ровным счётом ничего: наиболее вероятным ответом Запада стал бы новый «парад суверенитетов» — только теперь, в отличие от 1991-го года, о своей независимости заявили бы уже не Союзные республики, а, как минимум, Урал, Сибирь, Дальний восток и ряд национальных автономных республик. Нет сомнений, что появление новых государств было бы моментально признано «мировым сообществом».

А пока вокруг здания Верховного Совета на Краснопресненской набережной, которое в обиходе стали называть Белым Домом, выставили вооружённое оцепление, установили бетонные блоки и уложили кольцами колючую проволоку Бруно: Верховный Совет готовился к осаде — на тот случай, если войска подконтрольные президенту пойдут на штурм. На площадях и улицах в центре Москвы возникали митинги: приверженцы одной и другой сторон собирались для выражения решимости низвергнуть противников.

В институте, где мы учились на юристов, политические разговоры были временно запрещены административной волей сверху. Директриса выступила перед каждым факультетом с короткой внушительной речью. Её смысл сводился к тому, что в это трудное время наш общий долг — сделать всё для сохранения учебного процесса и избежать дестабилизации. На переменах разговоры всё же возникали, но до споров дело не доходило — подавляющее большинство наших однокурсников болело «за демократию». Если и были редкие сторонники Верховного Совета, то они помалкивали. Впрочем, и горячих приверженцев демократии (профессор Трубадурцев назвал бы их восторженными) набралось человека три. В целом, старались держаться так, будто ничего не происходит.