Страница 104 из 196
Я шагнул в тусклый подъезд, в котором за четыре года, кажется, ничего не изменилось — я узнавал тёмно-зелёные стены и потрёпанные почтовые ящики. Уже перед дверью пришла фантастическая мысль: а вдруг каким-то невероятным образом снова выйдет мама Иветты? Увидит меня и скажет: «А-а, это снова ты?».
Я нажал кнопку замка, и вскоре послышались лёгкие шаги.
— Кто? — послышался голос Иветты.
— Доставка.
Щёлкнул замок, дверь приоткрылась. Иветта — уже переодетая в домашний халатик — увидела меня с пакетами и с порога выдала торопливое: «Нет-нет-нет!», крутя головой из стороны в сторону. Я подумал, что она тут же захлопнет дверь перед моим носом, но позади Иветты показался долговязый, тоже уже переодетый в белую футболку с рисунком. Он спросил: «Кто там?», Иветта обернулась, сказала: «Иди в комнату» и вынырнула на лестничную площадку, лёгким движением прикрыв за собой дверь.
Сторонясь, я сделал шаг назад. В домашних тапочках Иветта была ростом мне под подбородок, и её лицо сделалось тревожно-скорбным.
— Скажите, я была не слишком резка, нет? — спросила она, словно уговаривала саму себя. — Кто знает, если бы он не вмешался, всё могло быть… очень плохо. Инфекцию могли занести, заражение крови… знаете сколько случаев… хорошие специалисты все поразъехались… И в сравнении с этим… Мне не следовало… Он… не оскорбился?
Я покачал головой и опустил пакеты на пол.
— Это ведь он цветы присылает, да?
— Ну-у… — я не был уверен, что могу открыть этот секрет.
— Сейчас, что уж, — вздохнула она, отвечая сама себе, — и так понятно: он. Я почему-то сразу заподозрила. А потом подумала: мало ли — может, это кто-то из бывших маминых учеников? Знаете, она одно время преподавала малолетним преступникам, и вот однажды ей на День учителя домой принесли шикарный букет бордовых роз. Понимаете, сам её бывший ученик сидел в тюрьме и решил любимой учительнице на праздник сделать подарок! Правда, это лет пятнадцать назад было… Ну вот я и тешила себя надеждой, что это кто-то другой… А сегодня увидела его в больнице и поняла: чудес не бывает…
Разговаривать со скорбным лицом Иветты было непросто. Чтобы скрыть смущение, я кашлянул в кулак и сочувственно вздохнул.
— И что теперь делать? — продолжала вопрошать она. — Теперь точно придётся уезжать… Скажите, вы его друг или… подчинённый?
Я ответил: друг. И зачем-то с горделивой вескостью добавил: подчинённым такие дела не доверяют.
— Вы думаете, у него это серьёзно? — Иветта всё время пыталась заглянуть мне в глаза, и на несколько секунд мы встречались взглядами, но почему-то мне каждый раз хотелось отвести глаза в сторону. — Как ему объяснить, что… что он хочет невозможного?
— Хороший вопрос, — признал я. — Понимаете, как бы это сказать… Он слишком давно… хочет. Кажется, он влюбился в вас, как только увидел.
— О, Господи! — выдохнула она. — Это же никакая не любовь, а не изжитые подростковые комплексы…
Я пожал плечами: час назад Иветта относила Ромку к людям, которые ни перед чем не комплексуют, а теперь подозревала в подростковых комплексах.
— …и как капризный подросток, он думает, что может меня купить, понимаете?..
Отчасти она была права: Ваничкин решил заработать кучу денег, чтобы покорить её. И в то же время — неправа.
— Мне кажется, дело в другом, — сказал я, — вы делаете его лучше. Со стороны может показаться, что он только о деньгах и думает, что они для него — главное. Но главное для него — вы. И деньги он начал зарабатывать ради вас — чтобы как взрослый мужчина сделать вас счастливой, чтобы вы ни в чём не нуждались. Это же нормально, разве нет?
— Вы думаете?.. — спросила она почти жалобно. — И что же делать?
— Не знаю, — признался я, и тут меня осенила блестящая мысль: — А вы ему позвоните! Вам, может быть, пока не хочется его видеть, а по телефону — это же не страшно!
— Позвонить? Да, пожалуй, надо позвонить… Я порвала его визитку, — призналась она, — ещё на улице. И выбросила…
Рабочих телефонов Ваничкина я не помнил и назвал домашний. Иветта повторила его два раза и кивнула. Брать продукты она категорически отказалась: и неудобно, и нет острой необходимости.
— Но это же не для вас, а для вашей мамы! — попытался убедить я.
Всё равно неудобно, сказала она, и к тому же… муж ещё сильнее расстроится.
— Я так устала! — внезапно пожаловалась Иветта. — Навалилось сразу со всех сторон! У мамы — сложнейшая операция. На работе — наорали… совершенно по-хамски… когда отпрашивалась в больницу... А тут… ваш друг. Да ещё мужа надо успокаивать — у него теперь депрессия из-за того, что какие-то молокососы более востребованы, чем он…
Мне стало её жаль. Я бодро пообещал, что отныне всё будет хорошо: Ваничкин теперь будет решать все её проблемы.
— Да поймите же!.. — на страдальческом лице Иветты проступило настоящее отчаяние. — Не может быть и речи… того, что хочет ваш друг — об этом и речи быть не может!
Она говорила это с такой убеждённостью, что я немного растерялся: а вдруг, действительно, все Ромкины старания напрасны? Сердцу, как известно, не прикажешь, и, если Иветта так уверена, что никогда не сможет простить Ваничкина и испытать к нему хоть малейшую симпатию, то…
— Ну, чисто теоретически… в этом ничего такого нет, — промямлил я, — в жизни всякое бывает. Знаете, что? Бросайте работу! Чего это они вам хамят? Ромка на заочное перевёлся — вы можете с ним дополнительно заниматься. И тогда он не забросит университет.
— Заниматься с ним? Вы это всерьёз?
— Это только идея, но почему бы и нет? Он же тоже на математическом учится! Ну, как учится? Ему, в общем-то, не до учёбы, а если вы будете с ними заниматься, то — другое дело. Думаю, Ромка будет рад! Будете помогать ему контрольные делать для заочников, он будет вам хорошо платить, а заодно пообщаетесь! Где-нибудь в кафе! Может, вы его убедите, и он… сами понимаете: когда резко отказывают… от препятствий он только упрямее становится! А если по-хорошему — спокойно, доброжелательно, то…
— Вы думаете? — протянула Иветта недоверчиво и снова попыталась заглянуть мне в глаза, чтобы проверить на искренность. — Наверное, вы правы… Но я его боюсь, — добавила она неожиданно. — У меня ощущение, что он может в любой момент меня ударить. Или просто сделать больно — словом или… поступком. До дрожи боюсь!
— Вас? — не поверил я. — Кого-нибудь другого — да, может. Даже меня может, но вас — исключено.
— Вот видите! Он может ударить друга!
— Ну-у, — я замялся, — по правде говоря… это только один раз… я ему сказал, что в вас нет ничего особенного — что вы такая же, как и все женщины…
— И он вас ударил?
— Нет, он же не псих! Просто сказал, чтоб я так больше не говорил, а то он мне треснет...
Иветта опустила глаза и, приложив пальцы к виску, несколько секунд что-то обдумывала или вспоминала.
— Во мне и правда нет ничего особенного, — произнесла она, глядя в сторону и не скрывая горечи. — Когда-то было, но ваш друг это убил. Можете так ему и передать.
— Лучше сами ему скажите, — поспешно возразил я, — мне он не поверит. Да и вам не поверит: если он считает, что вы — особенная, значит, так оно и есть. И, знаете, что? Не надо звонить. Вы же завтра пойдёте к маме в больницу? С утра? Ромка тоже туда подъедет, и вы с ним всё о занятиях обговорите. На нейтральной, так сказать…
Неожиданно в разговор встрял ещё один собеседник: соседняя дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель высунулась седая голова бабули. Почему-то я сразу понял, что это и есть Ромкин информатор. Голова произнесла: «Добрый вечер!» и обратилась к Иветте: