Семь незнакомых слов

— Нет, — бодро ответил дядя Аркадий. — От сомнений никакой пользы. И потом, ты не сказал — что «это»?

— Да так, — сказал отец, — ерунда, не обращай внимания.

Но дядя Аркадий все же настоял на том, чтобы отец сказал. У дяди Аркадия было отличное настроение и подъём великодушия.

— Что ещё за сомнения, Илья? Говори, сейчас мы с ними разберёмся!

— Я вот думаю, Аркадий, — задумчиво произнёс отец, — вот мы считаем себя учёными, а по большому счету — не профанация ли это? Что мы такого делаем, чтобы так называться? Да, да, я знаю, сейчас ты скажешь, науку не делают одиночки, это коллективная работа, и каждый по мере сил… Но на самом деле, науку как раз одиночки и делают — они создают научные школы, задают направления. Они меняют взгляд на мир, они и есть учёные. А мы — мы так, на подхвате… Где наши открытия, которые заставили бы кого-то волноваться, поменять свои научные воззрения? Какая от нас польза, Аркадий? От наших статей по очень частным проблемам? У тебя никогда не возникает ощущения, что любой хороший рабочий — полезней, чем мы со своими статьями по частным вопросам?

В своем ответе дядя Аркадий был степенен.

— Я бы не стал так ставить вопрос, — сказал он. — Не забывай: мы ещё и преподаватели высшего учебного заведения…

— Да, — согласился отец, — это, действительно, профессия, в которую стоит вкладывать душу. По крайней мере, я стараюсь вкладывать... Но тогда так и надо говорить: мы преподаватели, которые неплохо разбираются в своем предмете, но мы — никакие не учёные, а только… обслуживающий персонал. Это как в спорте тренер: он, может быть, замечательный специалист, но он не чемпион. Понимаешь, о чём я? Безусловно, он делает полезное дело, и его труд необходим, но он не участник соревнования. Вот я о чём, Аркадий! Скажи, я не прав?

Дядя Аркадий повременил с ответом.

— Мне всё видится проще и прозаичней, — мягко прозвучал его голос. — Наука и не нуждается в большом количестве великих открытий. Если их делать каждую неделю, то куда потом складировать всё это величие? И кто тогда станет считать их великим? К ним будет такое же отношение, как к теперешним диссертациям и публикациям в научных журналах: одни великие открытия интереснее, другие банальнее.

— Интересно, — протянул отец. — Но ты просто применил увеличительную оптику: посмотрел на теперешние работы сквозь лупу. А если оставить всё, как есть?

— Я же уже сказал: мы преподаватели университета. Это и есть главное — к этому нас и готовили. Скажу больше: никто наверху от нас особенных открытий и не ждёт. При написании диссертации, конечно, надо указывать актуальность и новизну темы, но это для формального порядка — чтобы звание кандидата или доктора не превратилось в совсем уж профанацию. А на деле что происходит? Человек овладевает научным аппаратом, погружается в тему, изучает десятки источников, анализирует, обобщает — демонстрирует, что он может мыслить на определённом научном уровне. Если ему удастся добавить что-нибудь по-настоящему новое, то и замечательно. А если нет, то ничего страшного — для обучения студентов нужны не его открытия, а то, что уже прочно вошло в науку задолго до него. Разве нет?

— С одной стороны, так, — отчасти согласился отец. — А с другой, профанация и есть — никакие мы не учёные, работы пишем не для науки, а… для чего кстати?

— Для того, чтобы на застыть на одном уровне, не закостенеть в мышлении, для живого научного диалога. Мы — люди с высокоразвитым языковым чутьём, жрецы языка, если хочешь. Мы чувствуем язык в его функциональных тонкостях и нюансах — так, как не чувствует никто другой. Есть ещё поэты и писатели, но они используют художественную сторону — работают с богатством языка. А мы — с его сложностью, мы не даём языку деградировать. Сложный язык позволяет обдумывать и обсуждать сложные вопросы и проблемы, которые лежат далеко за пределами лингвистики. Мы важны сами по себе, важно само наше наличие и присутствие — именно так, Илья! И не так уж важно, кто из нас сколько сделал: кто-то намыл лишь крупицу золота, кто-то — целый самородок, а кому-то почти ничего не попалось — что делать, не повезло. Наука требует не только дерзновенья, но и смирения — знания своего в ней места. В этом её величие, согласен?

— А ты, Аркаша, оказывается, философ, — задумчиво произнёс отец, — и к тому же поэт, ты знаешь это?

— А то, — не стал отрицать дядя Аркадий. — А ещё я немного старше и мудрей.

— Но разве тебе не хочется сделать что-нибудь, пусть и не великое, но всё же — значительное? Такое, чтобы на смертном одре не возникло сомнений: своим ли делом занимался в жизни или просмотрел своё призвание? Чтобы было спокойное понимание: я пошёл в лингвистику не зря и сделал всё, что мог?

Ответу предшествовал длинный выдох — словно дяде Аркадию предстояло разъяснять очевидные вещи.

— Я просто не думаю об этом, — легко поведал отцовский друг. — Разве люди заводят детей, чтобы улучшить демографию? Или для того, чтобы окружающие считали их гениями? Нет, их заводят для себя — в первую очередь, во вторую и в третью. Для продолжения рода, наконец. И только потом, потом — для общества, для страны. Мои работы — это часть меня самого, моего мозга, моего сердца, моей жизни. Это мои дети, Илья. Да, это мои дети. И они мне дороги, независимо от того, какой вклад в науку они вносят. Я надеюсь, верю, хочу думать, что они кому-то помогут что-то понять, но… если бы я заранее стал думать «А кому они нужны?», то, пожалуй, не смог бы ничего сделать. Тебе непременно, нужно, чтобы твой сын был гениален? Уверен, что нет. Нормальному человеку такое в голову не придёт. Я, конечно, горжусь тем, что моя дочь — очень умная и талантливая, но мне по большому счету достаточно, чтобы она — была, и ей было хорошо. Так и с научными работами. Факт жизни — он важней всего, Илья, и… лучше давай выпьем!

— «Факт жизни важнее всего», — повторил отец, примеряя эту истину на себя. — Пожалуй, так и есть. Спасибо, Аркаша! Ты мне здорово помог, дружище.

— Я тебя умоляю, — отмахнулся дядя Аркадий. — Если что — обращайтесь...

После того, как вера в Науку вернулась к отцу, оба развеселились.

— А, кстати, Илюша, — с преувеличенной серьёзностью заговорил дядя Аркадий, — если уж зашла речь, должен тебе признаться: я вот удивляюсь — какой прок от литературоведов? Что можно объяснить или узнать нового с помощью всех этих «тонкая ткань повествования то и дело рвётся», «ритмически-образная материя авторского языка», а?

Отец тут же подхватил шутку:

— А я, знаешь, что недавно слышал? «Некоторым выступающим мы предоставим больше речевого пространства»! Как тебе? Не «больше времени», а «больше речевого пространства»!

— «Речевого пространства»? Это шедевр!

— Знаешь, Аркадий, я вот тут думал о Пушкине, Толстом, Тургеневе. Казалось бы, помещики — почему бы им стишки и романы не пописывать, когда столько людей на них работают? Но ты подумай: сколько они потом литературоведов прокормили? А учителей литературы, работников типографий, издательств, книжных магазинов? Это же тысячи людей! Десятки тысяч! А сколько ещё прокормят?..

— Глубоко копаешь, Илья, всё верно говоришь, — одобрил отца дядя Аркадий. — Какое счастье, что мы с тобой не литературоведы!

— Ещё не хватало, Аркадий! Лингвист против литературоведа — это ж всё равно, как столяр против плотника, согласен?

— Истину глаголишь, Илья! Я бы даже сказал: всё равно, как скрипач против шарманщика!

— Всё равно, как хирург против логопеда!