Председатель

Ого, технология презентаций шагает по стране, молодцы.

— Туда же войдут и все специалисты — летчики, броневики, часть артиллеристов, радисты и так далее. Служат от пяти лет, по желанию — дольше.

Тут возражений не последовало — техника сложная, за год-два не всегда освоить можно.

— На второй ступени, в территориальных частях, служба проще и короче. Пехота, кавалерия, пулеметчики. Главная задача второй ступени — обучение, как военное и техническое, так и общее. И, наконец, третья ступень — всеобщее вооружение народа, с призывом на сборы время от времени. Своего рода противовес “кастовой”, как вы изволили выразится, армии. Полагаю, лет за десять мы сумеем наработать подготовленные кадры командиров и обученный резерв.

— А буржуи не сунутся?

— Вряд ли. Слишком свежа память о большой войне.

Вагон особенно сильно тряхнуло на стрелке, подпрыгнули стаканы, со стола скатилось несколько карандашей, кое-кто лязгнул зубами, а я воспользовался секундной паузой, чтобы перехватить разговор:

— Малые серии вполне подойдут для профессионалов — пусть пробуют, тренируются. А для всей армии нужно оружие простое, дешевое, технологичное. Чтобы призванный крестьянин мог быстро освоить применение, уход и чистку. Вот в этих видах я бы просил вас заняться модернизацией винтовки Мосина, их у нас миллионы, опыт использования колоссальный, недостатки известны: магазин маленький, отсечка пресловутая, спуск тугой, рукоять затвора… А нам с ней еще много лет воевать. Кстати, Высшая стрелковая школа комсостава дала по ней свои рекомендации, товарищ Лебедев мне показывал.

— Да, мы уже видели. А что насчет пулеметов?

— Все то же самое. Нужен простой, технологичный, массовый, легкий. Причем желательно, чтобы он мог стрелять и с рук, и со станка. Возьмите “мадсен” — всем хорош, но сложен. И хват неудобный, еще первые боевики жаловались, даже самодельные ручки, как у пистолета, приделывали.

Озадачил. Ничего, пусть думают, глядишь, Дегтярев свой пулемет раньше выдаст. А чтоб не скучали, взял и накидал на листе бумаги принципиальную схему ППС — ну, как я его помнил.

— Это что? — осторожно спросил Федоров, взяв мои каракули в руки.

— Пистолет-пулемет.

— Похож на “Беретту” и “Бергман-Шмайссер”, — отметил Федоров.

— Генерал Томпсон еще в Америке подобное разрабатывает, — постучал пальцем по чертежику Дегтярев.

— Хм. А запирание ствола? — поднял на меня глаза Владимир Григорьевич.

— Весом затвора.

— Так ведь… а, нет… но… здесь буфер, понятно… или так… Интересно! — резюмировал Федоров. — Штамповка и простые детали.

— Именно. Причем такие, что их могут делать в любых механических мастерских, были бы стволы и пружины. Представьте, сколько их наклепать можно?

Глаза оружейников затуманились.

— В принципе, — поглядел на коллегу Дегтярев, — можно даже не штамповать, а вставить механизм в готовую трубу…

— Вы конструкторы, вам и карты в руки. Нам же пока нужно системой попроще, ценой подешевле и чтобы в кривых руках не сразу ломался. А там пятилетний план сделаем, опыта наберем — пойдем дальше.

Когда поезд проезжал Новониколаевск, в заледеневшем небе мерцали крупные мохнатые звезды, а десятки паровозов провожали нас слитными гудками. Трудами Собко с тягой у нас становилось все лучше и лучше, в полную силу работали ремонтные производства и мастерские, только за последний год они вернули в строй пару тысяч локомотивов, так что призрак транспортного коллапса меня больше не беспокоил. А вот размерами страны я проникся еще больше, чем разработчики планов. Последний раз я тут ездил лет пятнадцать назад и тогда у меня в голове больше путеукладчики да “сеялки” крутились, а сейчас… И подумалось мне, что гигантизм советских проектов — Днепрогэс, Магнитка, Кузбасс, БАМ, Красноярская ГЭС — неспроста, что это попытка создать нечто под стать масштабу страны. Пусть нам пока такое не под силу, но ведь подготовить условия мы можем? Можем, и обязательно забабахаем соразмерное. И не раз, всю мировую экономику в труху порвем. Но потом.

Красноярск встретил морозом под тридцать, могучим Енисеем и сверкавшей на Караульной горе белой Пятницкой часовней. Жаль, времени совсем нет, толком не посмотреть, все бегом. Шагнешь в сторону — секретари за рукав дергают, расписание, встречи, заседания…

— Почетным революционным оружием ВЦИК награждается командующий Приморской группой Ольдерогге Владимир Александрович!

Орденами мы пока не обзавелись, поэтому награждали маузерами и златоустовскими шашками. Почетность и революционность символизировали вделанные в ножны и рукоятки красные звездочки ростовской эмали с золотыми серпами-молотами, цифрами “1919” и буквами “В.Ц.И.К.” вокруг.

— Служу трудовому народу! — четко ответил бывший генерал-майор, принимая из моих рук деревянную кобуру.

— Командующий Алтайской народной армией Ворожцов Матвей Иванович!

— Служу трудовому народу!

Мамонтов, Лазо, Таубе, Рогов, Фрунзе, Триандафилов, Каландаришвили — все они слились у меня в один калейдоскоп лиц, мундиров, ремней, усов…

— Поздравляю вас, товарищи, от имени ВЦИК и Совнармина. И хочу напомнить, что подвиги это хорошо, но почти всегда героизм есть следствие чьих-то ошибок. Старайтесь всегда действовать твердо и безошибочно, как требует Республика Советов!

Только потом, на банкете, Фрунзе застенчиво взял меня за локоть:

— Михаил Дмитриевич, а вы меня не помните? Архипыч, Канарейка, Отец…

— Ивановский Совет? Арсений!!!

Да, сильно изменился. Сейчас-то он при бородке, в точности как на хрестоматийных фото, а тогда пацан-пацаном был.

Рядом изливал душу собеседнику алтаец Ефим Мамонтов:

— Сибирь, брат, это даже не свобода, это воля! Хочу — песни играю, хочу — блины на коровьем масле кушаю. Все сам, две руки, две ноги, да одна шапка! Так-то, брат. А они нам свои порядочки хотели. Шалишь! Помещиков в Сибири отродясь не было, тут воля. А воля для русского человека важнее всего! Вот мы их и того, к ногтю.

В Пушкинском народном доме Красноярска после награждения вовсю готовились к завтрашнему заседанию, а я, вопреки расписанию, все-таки вырвался посмотреть на мост. Чудо техники, почти километр, пролеты по полтораста метров и построен всего за четыре года! Недаром золотая медаль на той самой Всемирной выставке в Париже, где мы с Васей отличились. И хорошо, что автор, Лавр Проскуряков, преподает в Институте инженеров путей сообщения и строит мосты.

Наутро, в десять часов в зал с ложами, балконом и галереей набилось человек восемьсот, сидели на ступеньках и притащенных стульях, отмахиваясь от озверевших пожарных. На сцене, у полотняных кулис, боком к залу стоял стол президиума — никого из министров, только разработчики плана. Лучшие специалисты страны. Чаянов, знакомый по Центросоюзу. Кондратьев — по Питеру. Богданов Сан Саныч — по Капри. Графтио и Классон — по Можайской ГЭС. Вот только киевского математика Евгения Слуцкого я не знал.

Все начальство, то бишь члены ВЦИК и Совнармина, сидели на балконе, чтобы не смущать докладчика взглядом в упор.

На сцене вместо задника висела громадная карта России, ну точно как на известном полотне “Ленин у карты ГОЭЛРО”, вся в разноцветных кружках — до Урала густо, почти сплошь, за Уралом цепочкой вдоль Транссиба. Причем я ничего насчет карты не подсказывал, комиссия все сделала сама.

У карты, с бильярдным кием в руках, стоял Кондратьев. Я настоял, чтобы доклад делал он — пусть авторитет нарабатывает.

— Вся крупная индустрия национализирована и работает по долгосрочному плану под руководством Совета народного хозяйства. В первую очередь это энергетика: уголь, гидростанции, нефть, торф, — с каждым касанием карты загорался тот или иной кружок. — На государственных заводах производится металл, сложная техника, станки, автомобили и так далее. Государство также держит в руках крупное промышленное строительство. Такой подход позволяет избежать массовой безработицы и слишком больших колебаний спроса. Все остальное — легкая и пищевая промышленность, розничная торговля, гражданское строительство — отдано кооперативам и частникам.