Председатель

Известия об этом пронеслись по стране быстрее телеграфа и на Дон ринулись все противники власти Советов, от московских капиталистов до генералов, от интендантов с подгоревшей задницей до корниловских офицеров. Причем крупных и надежных войсковых сил внутри страны у нас еще не было и Каледин с его пятью-шестью тысячами “партизан” сумел зачистить почти всю область.

Нам нужно было до зарезу продержаться до поражения Германии, по многим признакам близкой к последнему издыханию, и потому единогласно было решено войска с фронта не снимать. А то выдернешь один полк, все и посыпется, так что лучше не мешать новому главковерху Лебедеву. А он выдал концепцию удержания фронта при минимальной активности, для чего спустил вниз директиву не препятствовать локальным перемириям. А сам решительно вводил в полках “революционные роты”, бестрепетно вливая в отобранный состав красногвардейцев и формировал ударные части.

Ну и расширил террор против немецких перевозок. В сводках из Огенквара постоянно попадались фамилии удачливых командиров “особых команд” — прапорщика Лонгвы, корнета Балаховича, полковника Клещинского, капитана Пепеляева, подпоручика Щорса и, разумеется, капитана Михненко, действовавших с опорой на подполье Союза Труда.

Тем временем Каледин обратился к казачьим полкам с призывом оставить фронт и следовать на Дон для защиты от Советов. Частично нам удалось парализовать это движение, тупо заблокировав преревозки, но встряску фронт получил немалую, а ВЦИК после такого фортеля прямо объявил Каледина “германским агентом, изменником и врагом власти Советов”. Небольшая часть казаков с фронта все-таки сумела прорваться, но, что характерно, желанием воевать никак не горела. Почти все они сдали оружие еще по пути домой, причем в нескольких случаях — заведомо более слабым отрядам красногвардейцев, а по прибытии большинство заявило о нейтралитете. Но в любом случае, с донской Вандеей нужно было решать, и побыстрее.

Примерно на месяц все застыло в динамическом равновесии: в сторону Новочеркасска пробирались офицеры и проклятые буржуины, а мы спешно сколачивали отряды и занимали ключевые пункты вокруг казачьих земель. Именно тогда впервые прозвучал термин “Советская армия”, применительно к Донецкому бассейну, куда были направлены восемь полков. Основной заслон создавался на линии Мариуполь-Иловайское-Дебальцево-Миллерово, охраняя тем самым жизненно необходимый стране Донбасс и позарез нужный казакам Луганский патронный завод. Вторым пунктом сосредоточения командовавший операцией Медведник назначил Царицын — из него шли важные дороги на Лихую и Тихорецкую, и через город пролегал естественный маршрут связи донцов с уральцами и оренбуржцами.

А потом на Дон прибыл Корнилов, следом россыпью офицеры и текинцы его конвоя, смещенные чины Ставки и еще немного сторонников генерала с разных фронтов. Но в целом, как докладывали армейские комитеты, офицеры в войсках были за легитимную власть Советов. Не без ворчания, но все-таки за — и войну с Германией мы не прекращали, и армию не разваливали, и вообще были няшками, а не узурпаторами. Да и офицерский корпус ныне был совсем не тот, что десять или даже пять лет тому назад, слишком много разночинцев пришлось призвать. Нет, были такие вроде неудавшегося Дашиного жениха, но вот как раз они и сдернули к Корнилову.

Информация с тихого Дона поступала регулярно, сыграло старое решение не легализовать часть наших структур и мы сохранили работающую подпольную сеть. Вот по этим каналам мы и получили подтверждение того, что в Ростове расстреляны около пятидесяти рабочих и что в области активно действует отряд есаула Чернецова. Тактика его была проста: внезапные нападения на города, разгром Советов (при том, что его самого избрали в макеевский) и уход обратно в степь.

В начале ноября “партизаны” атаковали Чистяково и после короткого боя расстреляли около ста человек — шахтеров и красногвардейцев, в том числе нескольких женщин. А потом отряд двинулся дальше, громя поселки и шахты по дороге к Дебальцево.