Председатель

Пространство же между опорными пунктами стерегли редкие секреты на кочках, патрули и конные разъезды, но чем дальше на юг, тем больше места захватывали болота и тоньше становилась оборона, постепенно теряясь в глубине топей.

В силу такой разреженности позиций все неудобство перехода фронта свелось к тому, что приходилось скакать между водных бочажков, упираясь слегой и ставя ноги след в след за проводником. Ну или лежать по уши в грязи и воде, дожидаясь, пока пройдет очередной патруль, отчаянно ругавший те же самые воду и грязь.

Наконец, проводник махнул рукой и показал на восток:

— Дальше вроде русские. Вон, тропинка, по ней идите. Если что — вправо, в болото, там не топко, но скрыться можно, не полезут.

То, что это своя сторона стало ясно уже через час, охотников, радостных от того, что выбрались на сухое, остановил резкий окрик:

— А ну стой! Хальт! Бросай оружие!

— Свои!

— Ща поглядим, какие свои! Бросай оружие!

Митя кивнул, группа аккуратно сложила винтовки и пулемет в козлы и отошла на несколько шагов в сторону. После свиста из кустов показались три казака, к ним вскоре присоединились еще человек десять — не иначе, как разъезд.

— Кто такие?

— Отдельная команда охотников Западного фронта.

— Почему в штатском? — вихрастый вахмистр ткнул винтовкой в сторону Мити.

— Я поручик Скамов. Доставьте нас в штаб полка.

Бородатый детина увлеченно потрошил саквояж Мити, вытащил оттуда швейцарские документы и ахнул:

— Немец!

Казаки набычились. Гражданская одежда и немецкие документы вполне тянули на повешенье — если захваченных в своей форме разведчиков просто брали в плен, то попавшиеся в штатском или, того хуже, в чужой, однозначно считались шпионами. А со шпионами все воюющие стороны не не церемонились на вполне законных основаниях.

— Повторяю, я поручик Скамов. Мы отдельная команда охотников, подчинены напрямую генерал-квартирмейстеру Болдыреву. Немедленно доставьте нас в штаб полка.

Фамилия Болдырева, которую знал каждый казак, немного ослабила напряжение, но тут собравший мешки охотников урядник вывернул один наизнанку и на землю посыпались часы.

— Э! — ощерился Петька и вдал следом такую витиеватую матерную тираду, что на него с уважением посмотрели все присутствующие.

— Немецкие… — растерянно констатировал урядник, взвешивая металлические луковицы.

— Угу, с охраны подбитых эшелонов снимал, — ответил Петька на укоризненный взгляд Мити.

До штаба их доставили не сразу, передавая от вахмистра к хорунжему, от хорунжего к сотнику, от сотника к есаулу и, наконец, к полковнику. Всю дорогу Петька оправдывался за мародерство:

— А я чо, я ничо! Не пропадать же добру! И потом, не будь часов, там бы нас и шлепнули!

И где-то он был прав — только разобрав часы по карманам, казаки подобрели и поступили так, как положено.

— Дезертиры? — неприязненно смерил их взглядом полковник.

В заблуждение его ввели отсутствие оружия да грязная и драная форма. Еще бы, после стольких скитаний по лесам и болотам!

— Никак нет, — доложил вахмистр, — говорят, что отдельная команда, лаются и требуют доложить в штаб фронта.

Дальше пошло веселей, застучал аппарат Юза, отбивая сообщение в штаб, спустя полчаса полковник получил подтверждение и устроил группу на ночлег. Наутро их со всем бережением отправили в тыл, правда, и тут не обошлось без скандала. Винтовки-то им вернули, а вот пулемет казачки попытались заиграть, пришлось задержаться и требовать казенное имущество обратно. Через час его вернул крайне недовольный сотник с красной рожей.

— Погоди, я не понимаю, ну пытаются временные взять еще один кредит, ну в Швеции, в чем проблема-то?

Я отодвинул выложенную передо мной стопку бумаг и уставился на Савинкова.

— В обеспечении сделки, шведы не хотят светить ее перед немцами.

— Логично, имея такой торговый оборот с Германией, вдруг выдать кредит ее противнику.

— Тем более, сам знаешь, в Петрограде никакой секрет дольше дня не удержится — разболтают.

Я попросил секретаря (ага, солидный человек, городской голова, у меня теперь и секретарь есть) сообразить нам чаю и никого не пускать и внимательно выслушал детали. Схема рисовалась такая: для обеспечения кредита Временное правительство направляет в Швецию больше десяти тонн золота. Но делает это не само, а передав его Азово-Донскому банку, а уже он по своим каналам доставляет в Стокгольм, в частный банк. Тот, действуя строго по шведским законам, передает золото на хранение в Риксбанк. Итого: русское золото в залоге у шведского государства, но всех сторонние наблюдатели видят только операции двух частных банков.

— Интересный гешефт. Думаю, тут надо посоветоваться с Рабиновичем.

— С каким еще Рабиновичем? — вытаращился на меня Борис.

— Да с любым.

— Тьфу на тебя с твоими дурацкими шуточками! Смотри дальше. Вот мы собираем Учредительное, берем власть…

— И Азовский банк заявляет, что это его золото! — догадался я.

Какие уж тут шутки, это надо пресечь.

— Ну, а я о чем! — деланно возмутился Савинков. — Тем более, что золото должны отправить из московского хранилища Госбанка.

— А сумеем?

Хотя о чем я спрашиваю, вон, в Англии поезд выпотрошили, а сейчас МПС наше, отряды Красной гвардии на каждой станции, в Москве Совет управляет, бери — не хочу.

— Там охраны-то будет восемь человек и десять счетчиков. Отцепим вагон, устроим проверку от имени комиссара Временного правительства и все, — Борис допил чай и поставил стакан на стол, звякнув ложечкой.

— Нет, не все. Надо такого страха на охрану и счетчиков нагнать, чтобы Госбанк еще месяца два трясся в ужасе. Чтобы там даже мысли не было отгрузить из других хранилищ. А когда мы возьмем власть, чтобы никто даже не пикнул.

Размещение на две тысячи человек мы организовали в Старой Оружейной палате, временно выселив войска в Манеж. Не все приехавшие согласились ночевать в эдаком общежитии — каждый зал был рассчитан на целую роту, двести пятьдесят человек, — и устроились в городе. Но большинство, привычное к рабочим казармам или перенаселенным крестьянским избам, восприняло это совершенно спокойно, тем более, что денег ни с кого не требовали а даже наоборот, утром раздавали кашу, а вечером — чай.

Питерские газеты к событиям в Москве отнеслись предсказуемо. Они писали о чем угодно, о речах в Таврическом дворце, о разъездах министров, о происшествиях в городе, вплоть до того, кто из спекулянтов кого обмишурил на ящик мыла, публиковали сводки из Ставки и телеграммы из-за рубежа, лишь бы не про Учредительное собрание. Ну, совсем про такое не написать никак нельзя, поэтому на третьих-четвертых страницах, между сообщениями “Лондонские суды наложили большой штраф на лиц, участвовавших в разгроме квартир германских подданных в Истенде, после налета немцев на Лондон” или “Датским финансистами получен запрос о возможности заключения большого займа для Турции в Дании” попадались заметочки и про нас. Обычно — глухие и невнятные, с эпитетами “так называемое” и “якобы”. Съезд Советов вообще старались не упоминать, разве что одна из бульварных газеток отличилась, назвав его “сборищем разнузданных дезертиров и германских агентов”.

В Москву приехали свыше семисот членов Учредительного собрания. Кто-то не смог добраться, кто-то не пожелал приехать, как кадеты, кто-то просто успел помереть — было таких два человека. Но как ни крути, кворум собрался, и счетная комиссия постановила что собрание правомочно.

Ну мы и врезали.

Тем более, что все было готово заранее. После приветственной речи избранного председателем Чернова (я прямо взвыл от того, что Железняк все еще валялся в госпитале в Питере и не мог возглавить караул), Учредительное собрание без лишних разглагольствований приняло повестку дня и приступило к работе.