Провокатор

— Как по вашему, Михаил Дмитриевич, почему среди революционеров так много евреев?

— «Репрессии без реформ», все тот же самый принцип, самая подавленная группа населения с минимальными возможностями для самореализации, — и я попытался изложить свое видение проблемы, приведя аналогию с паровым котлом. Если в котле повышать давление и при этом закручивать клапана, то пар прорвется в самом слабом месте — а то и разорвет котел на клочки. Евреи находятся под социальным и религиозным гнетом, их очень удобно делать козлами отпущения, и при этом они ограничены и чертой оседлости, и рядом других установлений, мешающих им реализоваться.

— Но помилуйте, банкиры, врачи, музыканты? В конце концов, почти вся торговля в Одессе — крупнейшем порту империи?

— Да, но это небольшой процент. И даже они живут в постоянном ожидании того, что им будут тыкать происхождением. Оттого их и выдавливает либо в эмиграцию, либо туда, где они легко становятся заметными фигурами и даже лидерами — в подполье. Евреи поголовно грамотны, имеют какое-никакое образование и воспитанную веками взаимовыручку и потому заметно выделяются в революционном движении.

Я сделал паузу, вздохнул, переложил пару листов, соображая, не рано ли запускать пробный шар, но потом решил, что я ничего не теряю и рассказал Зубатову про сионизм. Про то, что вот прямо сейчас, в конце XIX века, происходит оформление еврейского политического движения за создание национального очага в Палестине. Про то, что туда едут молодые люди, чтобы работать на земле, про Теодора Герцля и Сионистский конгресс в Швейцарии (вот черт, совсем не помню, когда он был — но в конце века точно) и что есть смысл это движение поддержать — и в России напряжение снизится, да и Османской империи, в чьем владении нынче Палестина, лишняя проблема не помешает. Тем паче, что иудаизм очень замкнутая конфессия и гораздо легче их увлечь каким-нибудь чисто еврейским проектом, нежели втягивать в общероссийское движение.

Зубатов воспринял информацию несколько скептически, но потом все-таки навел справки о сионистах, о чем и сообщил мне в одну из наших встреч.

По скользким ноябрьским тротуарам, кое-где посыпанным песочком, но кое-где и солью (ага, проблеме побольше ста лет), я доковылял до Гранатного, благо недобрый ветер со снегом дул в спину. Кожаный портфель заметно оттягивал руку, в нем, кроме моего инженерного хозяйства, лежало несколько библиотечных томов, среди которых были «Детство Темы» и «Гимназисты» Гарина-Михайловского, «Воспоминания» Дебогория-Мокриевича и выданная мне под большим секретом книжка Кропоткина «Хлеб и воля», вернее, «Завоевание хлеба», как она называлась на французском. Взял я ее чтобы не огорчать Михаила Белевского, ну и посмотреть, смогу ли я что-нибудь понять из французского текста. Руку мне оттянуло знатно, портфель, невзирая на тонкую бумагу и коленкоровые переплеты книг, весил чуть ли не полпуда, я еще подумал, что хорошо бы найти толкового скорняка и заказать ему пару-тройку изделий, вроде кожаной барсетки с ремнем через плечо.

«Четверг» у Белевских был в разгаре — присутствовало человек двадцать молодежи, но обычного шумства не было, поскольку днем ранее прибыл Семен Аркадьевич и ожидался его «выход к народу». Почти сразу Наташа подвела ко мне незнакомого молодого человек, не то студента, не то гимназиста, с вихрастыми волосами, высоким лбом, длинным носом и едва-едва пробивающейся растительностью над верхней губой. Но взгляд у парня был неожиданно твердый и уверенный.

— Вот, Михаил Дмитриевич, познакомьтесь, это Боря, мой друг детства, я ему много о вас рассказывала.

— Очень приятно, инженер Скамов, Михаил Дмитриевич, — я протянул руку для пожатия.

— Взаимно, студент-юрист Савинков, Борис Викторович.