Страница 39 из 120
Я прижался к телу, которое так хорошо помнил, красневшее под моими грубыми руками. И только сейчас заметил, насколько я твёрд — член пульсировал.
— Уж это не могло так сильно тебя удивить, как ты притворяешься. Мы уже выяснили: я ублюдок.
Ублюдок, который всё проебал так окончательно, что для неё я никогда не буду иным. Зачем ей вообще добровольно соглашаться на связь? Из жалости? Из любви? Нет… я за пределом искупления.
Так почему бы просто не взять ее?
В любом случае у меня есть её ненависть. Но я бы предпочёл иметь её вместе с этим светом…
— Откройся для меня, маленькая белая голубка. — Я склонился ближе, расстояние меж нашими губами таяло, воздух трещал от силы. — Прими мои тени. Проглоти их.
— Малир, пожалуйста… ты пугаешь меня, когда твои глаза такие. — Она чуть склонила голову, и поток моих теней замедлился до мучительной капели, пока она оглядывала меня с ног до головы. — У тебя лицо в крови. Одежда разодрана. Ты грязный.
Грязный.
Жгучий стыд ударил в жилы, обжёг руки. Жар стал таким невыносимым, что пальцы сомкнулись у неё на горле, прижав к дереву.
Да, я был грязным. Запятнанным, без совести.
Так зачем сейчас притворяться, будто она у меня есть?
Я сделал глубокий вдох, наполнил лёгкие и заставил тени рвануть сквозь разлом между рёбрами. Они вырвались из меня, пробив те жалкие барьеры, что она воздвигла у самого ядра, и хлынули прямо в её пустоту.
Они лились, и лились, и лились… Богиня, помоги мне, я жаждал ещё! Мне нужно было это расширяющееся сияние в груди, это облегчение, когда проклятые тени отступали!
Маленькая ладонь Галантии вцепилась в мой бок, но не оттолкнула.
— Пожалуйста, просто отпусти меня…
Никогда.
Связь дёрнула меня к ней, тянула к самому сердцу, с тем же отчаянием, с каким мои тени вливались в неё, и я ощущал себя легче, свободнее, чем за многие годы. Блядь… за целую жизнь.
Как я мог отказаться от этого?
Как мог отказать себе?
Я прижался к её телу, пока член не начал пульсировать от трения, всё моё существо сосредоточилось на этом пульсирующем звене между нами, таком хрупком, но крепнувшем с каждой тенью, что я вливал в неё. Ощущение было опьяняющим — поток нужды и жажды накатывал волной, топя всё остальное: её дёрганье, её извивание, её просьбу остановиться — всё превращалось в далёкий шёпот.
Пока она не приложила ладонь к моей груди.
— Я сказала: остановись!
Что-то пронзило мою грудь, вцепилось в тени и вырвало их комок прямо из рёбер. Зрение прояснилось, вся грязь растаяла в мыслях, оставив лишь одно — ясность.
Болезненную, мучительную ясность.
Это было неправильно…
Она выскользнула из моих рук, отшатнулась на несколько шагов, потом вскинула подбородок в своей привычной дерзкой манере.
— Знаешь, я вышла сюда только потому, что мне сказали, будто ты пошёл в эту сторону. Я пришла, чтобы поблагодарить тебя за то, что ты спас меня в ночь осады. — Она развернулась и пошла к воротам, громко ступая, но перед тем, как скрыться, метнула через плечо взгляд с оскалом. — А теперь держись от меня подальше.
Лицо жгло так, будто она ударила меня. Стыд просочился в вены. Совы, враги, свирепые ветра… клянусь жизнью, ничто и никогда не причинит ей вреда.
Кроме меня.
Как я и боялся.