Страница 116 из 120
Глава 51
Малир
Наши дни, Вальтарис
На горячей аэримельской черепице я смотрел в ясное ночное небо с бурдюком вина в правой руке и своей предначертанной в левой. Мышцы были слабы от жара.
— Устала?
— Да, но слишком ленива, чтобы обернуться. — Галантия приподнялась на локте, выхватила у меня бурдюк и сделала хороший глоток сладкого красного ланайского. — Я бы не отказалась переночевать прямо здесь, на крыше.
На самой большой, что венчала храм под нами.
— Это заманчиво, знаю. Но я бы не советовал. Ничто так не выбивает душу, как случайно скатиться во сне и проснуться уже во время падения.
Она отпила ещё, потом вернула мне бурдюк с равнодушным пожатием плеч.
— Тогда я обернусь.
— И, может быть, как раз вовремя, чтобы воронья стая грохнулась на землю в облаке перьев. — Я приложил бурдюк к губам, позволяя сладкому красному стекать в горло и облегчать мысли. — Поверь мне, аноалея, ты была бы не первой, кто просыпается с парой переломов.
Она повернула голову на моей груди и улыбнулась мне снизу.
— С собственного опыта говоришь?
Я усмехнулся.
— Харлен как-то раз свалился с этой крыши, когда мы были маленькими. Уснул тёплым осенним днём. Руку сломал. Ты бы видела мою мать. Ярость её была так сильна, что она хотела его отхлестать, но не смогла — он и так стонал от боли.
Она тихо рассмеялась и прижалась ко мне крепче. Эти мгновения я любил больше всего. Тихие, когда слов мало, но сказано много. Когда мы заплетали друг другу волосы, делили еду, держали друг друга, засыпая. Обыденные вещи. Ведь в жизни куда больше обыденных мгновений, чем особенных, и я был жаден. Жаден проживать их все с той девочкой, что завладела моим сердцем с первого взгляда.
— У меня есть кое-что для тебя, — сказала она.
— Правда?
— Угу. — Чуть повернувшись, чтобы дотянуться до сумки на поясе платья, она достала браслет — нет, ожерелье — и помахала им у меня перед глазами. — Мой аноа всё время приносит мне осколки аэримеля, так что я сделала это для тебя. Взамен амулета, который ты столько лет хранил за меня.
Жар черепицы пробрался глубже, до самого сердца, заливая его чувством, что я любим. Я провёл пальцами по осколкам аэримеля, закреплённым в медных, кажется, гнёздах и подвешенным на кожаный шнур. Мой первый подарок на ухаживания.
Одно это делало его самым драгоценным из всего, что я когда-либо получал. Но в тот миг она подарила мне ещё кое-что, отчего у меня перехватило дыхание: просунула свои голые пальчики под мою икру, и даже кожа брюк не могла укрыть меня от их ледяного холода. Да я и не хотел.
Я надел ожерелье, позволяя ему скользнуть на шею, и прижал ногу, чтобы согреть её.
— Красиво. Спасибо.
Она придвинулась ещё ближе. Крыша всё ещё хранила тепло после солнечного весеннего дня, но здесь, наверху, тянуло прохладой. Рядом, у самого края, наши аноа жались друг к другу — белая птичка между двумя чёрными самцами. Оба нежно чистили её перья, издавая тихое воркование. Пока где-то в темноте не шевельнулась крупная птица — сова, наверное, — и тогда они растворились и вернулись к нам.
Галантия раздула ноздри.
— Чуешь запах?
Я не сдержал улыбки — этот вопрос теперь звучал от неё по несколько раз в неделю, пока она привыкала к обострённым чувствам.
— Не скажу, что да.
— Запечённые яблоки с коричневым сахаром, — сказала она и посмотрела в сторону крепости, хоть отсюда её всё равно невозможно было разглядеть, даже если Вальтарис снова сиял — ни одно окно не оставалось тёмным ночью. — Думаешь, Марла снова запекла яблоки?
— Есть только один способ узнать, — ответил я.
Она медленно поднялась и глянула на меня сверху вниз, надевая обувь.
— Идёшь?
— Чуть позже. Я бы остался ещё ненадолго, если не возражаешь.
— Значит, мне яблок больше достанется. — Она пожала плечами, её голос скользнул между белыми и чёрными перьями, и она взмыла в воздух, забирая с собой аноа Себиана.
Я смотрел ей вслед — её вороньей стае, где чёрный ворон едва поспевал за пятью белыми, — и улыбался небу.
— Надеюсь, ты сейчас это видел. Уверен, она уже сотню раз просовывала свои пальцы под мою икру, пока я спал. Я рад, что хоть раз застал это в яви. Но, брат, как ты терпел это? Её пальцы просто ледяные.
Себиан не ответил.
Но это было не важно.
Я знал, что он слушал, смотрел, наверное, ржал до усрачки каждый раз, когда мы с Галантией спорили из-за самых нелепых вещей, только чтобы через пять минут начать трахаться.
Иногда нежно.
Чаще — грубо.
Так, что её задница краснела, голос садился, а киска ныла. Но я не Домрен. Я всегда целовал её между этим, говорил, как сильно люблю, уверял, что позабочусь о ней после. И всегда заботился — мыл её, смазывал мазью следы, что оставила моя любовь. Потом целовал и держал её в объятиях, пока она засыпала.
Теперь она всегда лапает меня, если поза позволяет. И я позволяю, принимаю то удовольствие, что она хочет мне дать. И иногда, лишь иногда, позволяю играть пальцами или любым гладким предметом, оказавшимся под рукой. Злости больше не было. Стыда больше не было. Потому что она не Брисден.
Со мной всё в порядке.
С ней всё в порядке.
А может, с нами обоими и было что-то не так, но кого это волновало? Даже если мы оба были сломаны, то, будучи собранными заново, её трещины совпали с моими.
— Я заставил её плакать, знаешь, — пробормотал я. — Две недели назад она вдруг перестала обращаться, и мы все решили, что она понесла. Разумеется, она свалила вину на меня, мол, я лишил её способности летать. Трудно было не рассмеяться, глядя, как её переполняют чувства — слёзы ручьём по лицу, будто она и не была охотно замешана в том, что случилось.
Я сделал ещё глоток вина.
— Это привело нас к разговору о именах. Для девочки — Валора. Для мальчика — Куэлин. Звучит знакомо, не так ли? Именно так ты хотел назвать своего первенца, если бы тот выжил, как рассказал нам Аскер. Она не беременна, так что, возможно, это был просто стресс. Но всё равно это показало мне, что с ребёнком надо повременить, и я не против. Она ещё столько всего хочет увидеть. После того, как она выросла в изоляции, я не могу лишить её этого. Так что мы решили пожить немного для себя. Надеюсь, ты не против, что мы выбрали эти имена и назовём ими наших детей, когда придёт время.
Я медленно сел, почти застонал от того, как быстро из спины ушло тепло, и кинул бурдюк с крыши.
— Как только ветра улягутся, я отвезу её в Ланай. Покажу, откуда ты родом. — Я поднялся и приготовился обернуться, но не удержался и снова взглянул в небо. — Спасибо за всё, что ты сделал для нас.
Моё обращение шло медленно — то ли от ленивого жара, то ли от слишком большого количества вина, — унося нас вдоль по Смоляной дороге. Мы обогнули утёс, затем спикировали вдоль скалы. Один вираж влево — и вот мы у подземелий, выдолбленных в одной из старых, заброшенных шахт. Место, куда Галантия пока не добралась во время своих бесконечных вылазок. К счастью.
Одинокий страж поклонился, когда я обернулся и прошёл мимо. И даже эта предосторожность, наверное, была лишней. В людях мне нравилось одно: они не умели летать, а значит, их легко ловить и ещё легче держать взаперти. Никакой нужды в туго сплетённой стали, железных сетях или канатах.