Перья столь порочные

— Нарушитель правил, — я могла это уважать. — Всё детство ты провёл там?

Он кивнул.

— Чтобы добраться до пристани, надо перелететь через горную цепь, окружающую долину. Возможно, именно поэтому нас не трогала война. До того дня, пока отец не решил, что мы отправимся на материк и присоединимся к делу Воронов. Заима любит… любила эти камни.

Любила.

Любила…

То, что он говорил о ней в прошедшем времени, могло означать только одно — её больше нет. И это не должно было влиять на меня так сильно, замедляя радостное биение в груди. Не сегодня, не в тот день, когда я наконец оказалась среди такой живой суеты.

Я обернулась к барбакану¹¹, полная нетерпения идти дальше, открывать новое, ощущать. Лавки. Конюшни. Таверны. Столько ещё нужно было увидеть!

— Сколько месяцев занимает дорога в Ланай верхом? — спросила я.

— Верхом? Неделя? Две? Пятнадцать? — Себиан пожал плечами. — Не знаю. При хорошем юго-западном ветре и с минимумом сна я добирался туда за пять дней.

Пять дней…

Стекло ринулось в самые кончики пальцев, покалывая под ногтями. Каково это — быть настолько свободным? Настолько свободным, чтобы достичь самых высоких гор и скользить над широчайшими океанами, отправляясь куда пожелаешь? В который раз я ощущала к Воронам не презрение, а…

Зависть.

Звонкий детский смех заставил меня поднять взгляд к боевому ходу на стене. Там стоял маленький мальчик, краснощёкий и сопливый, вцепившись в деревянные перила. Он всё сильнее всхлипывал, чем крепче упирался в ладошки, толкавшие его в спину.

— Не будь таким трусом! — крикнула девочка за ним и сильно толкнула его в плечо. — Прыгай, Оливар! Может, ты обернёшься!

Горло у меня сжалось.

Может?

Сердце забилось быстрее, когда тело мальчика опасно перегнулось через перила.

— Если он не обернётся, он переломает десяток костей.

— Скорее все до одной, — остановился рядом Себиан. — Высота приличная.

Я уставилась на него, не веря своим ушам, пока всхлипы мальчика не становились всё громче, разъедая мне желудок.

— И вы не сделаете ничего, чтобы их остановить?

Себиан расплылся в улыбке.

— Видимо, слух, что вороны — равнодушные родители, до тебя так и не дошёл.

Я снова посмотрела наверх, внутренности сжались в тугой узел, когда дети захихикали и начали толкать сильнее. Потом, едва наклонившись вперёд, мальчик перелетел через перила. Он закричал. Боги, как он кричал, пока моё сердце не остановилось в груди. Почему он не оборачивался? Почему он не…

Всплеск теней взметнулся к боевому ходу: чёрные щупальца сплелись в четырёх маленьких воронов. Те захлопали крыльями под радостные хлопки детей и вскоре уселись на перила.

— Наконец-то! Молодец, Оливар! — выкрикнул Себиан и снова посмотрел на меня с самодовольной ухмылкой. — Ты выглядишь бледнее обычного, Галантия. Неужели твоё сердце начало смягчаться к нам? Твой отец был бы так разочарован.

Я стиснула зубы, потому что он был абсолютно прав.

— Ему было страшно.

— Это был его первый полёт. — Себиан подмигнул и положил ладонь мне на поясницу, мягко побуждая идти дальше. — Мой отец как-то в воскресенье усадил меня себе на плечо и сказал, что ему надоело таскать меня повсюду пешком. Сбросил меня прямо со скалы. Я обернулся за миг до того, как ударился о волны. Инстинкт выжить слишком силён, чтобы наш праймел его проигнорировал, как бы ни боялись дети своего первого осознанного превращения.

— Он… сбросил тебя со скалы? В море? — внутри всё тяжело осело под грузом десятков правил, что определяли моё детство. — Иногда я тайком выходила за стены и проводила там целый день, глядя на волны, махала руками, притворяясь чайкой, которая может улететь далеко-далеко.

— Тайком выходила… — Себиан прищурился. — Душа моя, Тайдстоун стоит прямо у самого берега.

Его реакция только добавила тяжести в груди. Какая же я была невыносимая зануда. Всего лишь избалованная девчонка, ничего не знавшая и ничего не видавшая.

Я обернулась назад — старшая девушка-ворон взбиралась по лестнице на боевой ход, присоединяясь к своим друзьям. Один за другим они прыгали через перила. Те, кто ждал своей очереди, хлопали в ладоши и смеялись.

Все, кроме одной.

Девушка, что занималась моими волосами в день пира, прислонилась к зубцу стены. Ветер трепал редкие чёрные пряди, падавшие на обожжённую половину её лица. Другая же, казалось, тоже хотела поплыть вниз вместе с остальным.

— Почему эта девочка просто стоит?

Взгляд Себиана последовал за моим.

— Её зовут Тжема. У неё больше нет стаи.

— Почему? Потому что она потеряла аноа?

— Наш праймел даёт нам возможность оборачиваться. Она его потеряла, когда твой отец разгромил лагерь перемещённых воронов, что приютили её, — сказал он. — Его солдаты поймали часть её стаи в сеть и подожгли — проследили, чтобы перья горели так, что они не могли вырваться, прежде чем их проткнули. Она выжила только потому, что её уднасы, вороны, державшие её человеческую форму, не были убиты.

У меня неприятно заныло в животе. Я вспомнила, как пуглива была Тжема в тот день. И как моё имя — Брисден — вызвало в ней явный дискомфорт. Возможно, даже страх — куда более оправданный, чем я думала сначала?

— В этой истории должно быть что-то ещё, — сказала я, стараясь подавить чувство вины, ту эмпатию, которую я не могла себе позволить. — У неё ведь тогда ещё был дар. Возможно, она использовала его против солдат моего отца?

— Использовала? И как именно? Задушила их теневой тканью?

Значит, она была ткачихой. Безобидной.

— Она ворон. Наш враг.

— Разве она ворон? — Себиан остановился и повернулся ко мне лицом, чуть склонив голову. — Это тощая девчонка без дара, без ворон, в которых можно обернуться… и единственное, что у неё осталось — чёрные волосы. Она всё ещё ворон, Галантия? Или теперь она человек?

Этот вопрос ошарашил меня, главным образом потому, что ответа у меня не было, и… и вот теперь та жужжащая энергия исчезла!

— Я не знаю, — выплюнула я, раздражённая тем, как этот вечер скатывался в мрачное русло. — Но я знаю одно: идёт война.

— Так просто, да? Богиня мне свидетель, иногда ты ужасно упряма. — Его черты окаменели так, как я никогда прежде не видела у этого мужчины: вся обычная отстранённость треснула, обнажив острые скулы. — Это то, чем ты оправдываешь зверства, что творил твой отец против нас? До сих пор? После всего, что ты прочла? Слышала? Видела?

— И ваши зверства чем лучше? — возразила я, но всё менее уверенно. — Вы убиваете и грабите точно так же. И насилуете. Ни одна женщина в той деревне не избежала этой участи.

— Я никогда… — он резко оборвал себя, мышцы заиграли на скулах. — Спроси меня, как умерла моя сестра.

Когда я застыла, он шагнул ко мне, зажал мой подбородок большим и указательным пальцами, поднял мой взгляд к омуту эмоций в глубине своих зелёных глаз.

— Я сказал… спроси меня… как… Заима… умерла.

Зловещий холод пробежал у меня по спине.

— К-как она умерла?

— Удар по голове, потому что она не переставала отбиваться от мужчины, который хрюкал над ней, как животное. Даже после того как её сердце остановилось, он продолжал её трахать, разрывая её маленькое тело изнутри. — Он удерживал мой взгляд так, будто хотел, чтобы я увидела всю ту агонию в его глазах, ту боль, что он так искусно скрывал за лёгкими улыбками и напускной холодностью. До этого момента. У меня раскололось сердце от этого зрелища, и уже не оставалось сомнений, что он говорит правду. — Я слышал всё это с расстояния, куда моя стрела не долетела бы. Да это и не имело бы значения, потому что она уже была мертва. Ей было одиннадцать, Галантия. Ребёнок, у которого даже ещё не началась кровь. Хочешь знать, кто это сделал? — несмотря на мой отчаянный жест головой, он наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха. — Твой благородный принц Домрен.