Источник

Была доля секунды, когда она, войдя в квартиру, остановилась в ожидании. Он загляделся на неё — беспомощно, смущённо, сгорая от счастья. Он осознал эту паузу, только когда она снова двинулась, уходя от него в гостиную. Она села, раскинув руки по сторонам, в какой-то беззащитной позе. Глаза её были полузакрыты и пусты.

— Доминик, — зашептал он, — Доминик… как ты прелестна!..

Затем он оказался рядом с ней, бессвязно шепча:

— Доминик… Доминик, я люблю тебя… Не смейся надо мной. Пожалуйста, не смейся!.. Вся моя жизнь… всё, что пожелаешь… Разве ты не знаешь, как ты прекрасна?.. Доминик… я люблю тебя…

Он остановился, обнимая её и наклоняясь к её лицу, желая уловить какую-то реакцию, хотя бы сопротивление. Он не увидел ничего. В отчаянии он резко привлёк её к себе и поцеловал в губы.

Его руки разжались. Он выпустил её из объятий и, ошеломлённый, пристально посмотрел на её тело, откинувшееся в кресле.

То, что было, не было поцелуем, и в своих объятиях он держал не женщину. Он обнимал и целовал не живое существо. Губы её не двинулись в ответ на движение его губ, руки не шевельнулись, чтобы обнять его; в этом не было отвращения — отвращение он мог бы понять. Всё было так, словно он мог держать её вечно или бросить, поцеловать её снова или пойти дальше в удовлетворении своей страсти — а её тело этого бы не узнало, не заметило. Она смотрела не на него, а сквозь него. Увидев окурок, выпавший из пепельницы на столе рядом с ней, она двинула рукой и положила его обратно.

— Доминик, — неловко прошептал он, — разве ты не хотела, чтобы я тебя поцеловал?

— Хотела. — Она над ним не смеялась, она отвечала просто и беспомощно.

— Ты целовалась когда-нибудь раньше?

— Да. Много раз.

— И всегда вела себя так?

— Всегда. Точно так же.

— Почему ты хотела, чтобы я тебя поцеловал?

— Я хотела попробовать.

— Ты не человек, Доминик.

Она подняла голову, встала, и к ней снова вернулась чёткая точность движений. Он знал, что больше не услышит в её голосе простой доверчивой беспомощности, знал, что момент близости кончился, даже несмотря на то, что её слова, когда она заговорила, были более откровенными, чем всё, что она говорила раньше; но она произносила их так, будто ей было безразлично, в чём и кому она признаётся:

— Полагаю, я одна из тех уродов, о которых ты слышал, — совершенно фригидная женщина. Прости, Питер. Понимаешь? У тебя нет соперников, но и ты не претендент. Ты разочарован, дорогой?

— Ты… Это пройдёт с возрастом… когда-нибудь…

— На самом деле я не так молода, Питер. Мне двадцать пять. Должно быть, это интересный эксперимент — переспать с мужчиной. Я хотела бы этого захотеть. Думаю, интересно было бы стать распутной женщиной. Знаешь, честно говоря, я… Питер, у тебя такой вид, будто ты сейчас покраснеешь. Это очень забавно.

— Доминик! Ты вообще никогда не была влюблена? Даже самую малость?

— Нет, не была. Я действительно хотела влюбиться в тебя. Думаю, это было бы удобно. С тобой у меня совсем не было бы забот. Но, видишь ли, я ничего не чувствую. Мне всё равно — ты, Альва Скаррет или Лусиус Хейер.

Он встал. Не желая смотреть на неё, он подошёл к окну и стал пристально вглядываться в него, сжав руки за спиной. Он позабыл о своей страсти и о её красоте, но вспомнил теперь, что она — дочь Франкона.

— Доминик, ты выйдешь за меня замуж?

Он знал, что должен сказать это сейчас. Если он позволит себе подумать о ней, он никогда этого не скажет; его чувства к ней больше не имели значения, он не мог допустить, чтобы они стали преградой между ним и его будущим. А его чувства к ней начали переплавляться в ненависть.

— Ты шутишь? — спросила она.

Он повернулся к ней и заговорил быстро и легко — теперь он лгал и поэтому был так в себе уверен, что слова давались без всякого труда:

— Я люблю тебя, Доминик. Я без ума от тебя. Дай мне шанс. Почему бы и нет, если у тебя нет больше никого? Ты научишься любить меня, потому что я понимаю тебя. Я буду терпелив. Я сделаю тебя счастливой.

Она неожиданно вздрогнула, а затем рассмеялась. Она смеялась просто и самозабвенно; он видел, как колышутся бледные очертания её платья. Она поднялась, откинув назад голову, подобно натянутой струне, дрожание которой ослепляло его — и оскорбляло, потому что её смех не был едким или дразнящим. Это был обыкновенный весёлый смех.

Потом смех прекратился. Она стояла и смотрела на него. Затем серьёзно сказала:

— Питер, если я когда-нибудь захочу наказать себя за что-нибудь ужасное, если я захочу наказать себя самым страшным наказанием, я выйду за тебя замуж. — И добавила: — Считай это обещанием.

— Я буду ждать. И мне всё равно, какую ты выберешь причину.

Она весело улыбалась. Он всегда боялся этой холодной весёлой улыбки.

— Знаешь, Питер, на самом деле ты вовсе не обязан этого делать. В любом случае ты получишь партнёрство в фирме. И мы останемся добрыми друзьями. А теперь тебе пора уходить. Не забудь, в среду ты ведёшь меня на выставку лошадей. Я обожаю выставки лошадей. Спокойной ночи, Питер.

Он оставил её и пошёл домой. Стояла тёплая весенняя ночь. Он был взбешён. Если бы в этот момент ему предложили в безраздельное владение фирму «Франкон и Хейер» с условием, что он женится на Доминик, он отказался бы. А ещё он знал, ненавидя себя, что, если ему предложат это завтра утром, он не откажется.