енька-гимназист

Мысль о самоубийстве мне не нравилась, она противоречила всему моему нутру, выработавшемуся в прошлой жизни. Но я понимал логику Свиридова, подпольщика времен гражданской войны: лучше смерть, чем предательство под пытками. И тут я вспомнил. Пистолет! У меня же был пистолет! Тот самый браунинг, который я когда-то вытащил у григорьевского сотника и спрятал под крышей дровяного сарая. Маленький, потёртый, но, кажется, вполне рабочий.

— Иван Евграфович, — сказал я, понизив голос. — Ствол… У меня есть. Браунинг. И патроны к нему — полная обойма.

Свиридов резко поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом надежда, смешанная с недоверием.

— Прям браунинг? У тебя? Откуда?

— Неважно откуда, — отрезал я. — Главное — есть. И я готов его отдать. Только… как передать-то? В комендатуру ведь не пройдешь просто так.

Глаза Свиридова загорелись решимостью.

— Передать… Это уже наша забота, — сказал он твердо. — Найдем способ. Человек завсегда найдётся — распропагандировать, подкупить… Главное — чтоб ствол был! Ты сможешь его принести? Быстро, пока комендантский час не начался?

— Смогу, — кивнул я. — Сейчас же принесу!

Я выскочил из дома Свиридова, чувствуя одновременно страх и какое-то странное, лихорадочное возбуждение. Я снова был в деле, снова делал что-то важное, рискованное.

Добежав до дома, столкнулся с матерью на крыльце.

— Ленька, ну наконец-то! А ну, бери ведра — воды нет ни капли! Отец с работы придет уставший, а ему и умыться нечем! Давай, живо!

Пришлось подчиниться. Таскать тяжелые ведра от колонки, стоять в очереди с такими же, как я, мальчишками и бабами, слушать их пересуды… Это казалось невыносимо долгим и нудным после только что принятого решения. Но ослушаться матери я не мог.

Лишь когда солнце начало клониться к закату, я смог незаметно пробраться к себе в каморку, где в тайнике, под старым сундуком, был спрятан браунинг. Я достал его — холодный, тяжелый металл приятно лег в руку. Проверил механизм, патроны. Завернул револьвер в тряпку и сунул за пазуху.

Нужно было идти к Свиридову. Снова крадучись, оглядываясь по сторонам, я вышел на улицу. Сумерки сгущались, зажигались редкие огни в окнах. Я уже почти добрался до нужного переулка, как вдруг услышал пьяные крики и конский топот. Из-за угла выехала группа казаков — те самые, что утром конвоировали Арсеничева! Теперь они были явно навеселе, горланили песни, размахивали нагайками. Видимо, праздновали удачную «охоту» и полученные наградные.

— … а он, комиссар-то, важный какой был! А как взяли — сразу сник! — горланил один, перевешиваясь с седла.

— … атаман по тыще «ленточек»* каждому отвалил! Гуляем, братцы! — вторил ему другой.

Я пулей метнулся за ближайший плетень, затаился за кустами. Сердце бешено колотилось. Только бы не заметили! Пьяные казаки еще опаснее трезвых! Лишь когда они прогрохотали мимо, не обратив на меня никакого внимания, и скрылись за поворотом, я перевел дух и, убедившись, что улица пуста, выскользнул из своего укрытия.

Через пару минут я уже снова стучал в окно Свиридову. Он впустил меня, лицо его было напряженным.

— Ну что, Ленька? Принес?

Я молча кивнул и вытащил из-за пазухи сверток, развернул тряпку. Свиридов взял браунинг. Его опытные руки привычно проверили оружие.

— Хорошая машинка, — одобрительно хмыкнул он. — Бельгиец? Надежный. Патроны есть?

— Семь штук, в обойме. Больше не было.

— Хватит, — кивнул Свиридов, пряча револьвер во внутренний карман своей куртки. — Ему много и не надо… Спасибо, Ленька. Ты… ты настоящий товарищ.

Он помолчал, потом уже тише добавил:

— Теперь иди домой. И забудь про это. Никому ни слова. Будто и не было ничего. Так надо.

— Я понимаю, Иван Евграфович.

— Иди. Будь осторожен!

Я вышел из его дома, чувствуя странную пустоту внутри. Я сделал то, что считал нужным. Передал оружие обреченному человеку, чтобы дать ему шанс умереть достойно. Правильно ли я поступил? Не знаю. Но что сделано — то сделано.

Я вернулся домой поздно, когда уже совсем стемнело. Улицы были тихи и пустынны, лишь изредка где-то вдалеке слышался пьяный хор, под вторящий ему лай собак нестройно распевавший казачью песню. Чувствовалась огромная усталость — и физическая, от всей этой беготни и напряжения, и моральная, от пережитого страха.

Дома горела лампа. Отец сидел за столом на кухне, хмурый, осунувшийся. Он вернулся с завода поздно, и вид у него был неважный. Мать уже спала, Вера и Яшка тоже сопели в своих койках.

— Где был? — спросил отец глухо, не поднимая головы от стакана с холодным чаем.

— Да так… гулял… — неопределенно ответил я, садясь напротив.

— Гулял… — повторил он с горечью. — Гуляй, пока гуляется! А вот у нас на заводе дела — хуже некуда.

Он поднял на меня усталые глаза.

— Администрация совсем заела. Деникинцы требуют с них бронепоезда. Не один, а сразу несколько! Да чтоб лучше, чем у красных! Ну, главуправляющий Пионтковский и зам его Шехтер и наобещали им. А из чего его строить-то? Стали подходящей нет почти. Все запасы красные вывезли или на тот первый поезд ушло. А та броня, что я тогда придумал… ну, ты помнишь, с прослойкой… так для нее тоже материалов не хватает. Ни рессорной стали нет, ни кокса, ни цемента, ни-че-го нет! Завтра вот снова собирают совещание, будут решать, что делать. Головой бьёмся, а толку…

Отец замолчал, тяжело вздохнул. Он явно ожидал от меня какой-то подсказки, как тогда, когда я «придумал» идею с многослойной броней. Он уже привык видеть во мне не просто сына, а какого-то невесть откуда взявшегося советчика, способного находить нестандартные решения. Но сейчас я промолчал.

«Нет, бать, извини, — подумал я про себя. — Одно дело — помочь красным, которые хоть как-то против бандитов стояли и которых я, по своему „послезнанию“, считал будущей силой. И совсем другое — помогать этим… белым… строить оружие против своих же. Нет уж. Хватит. Пусть сами выкручиваются».

Кажется, я увидел разочарование в глазах отца, но продолжал молчать.

— Не знаю, бать, — сказал я наконец тихо. — Тут я тебе не советчик. Сам видишь, времена какие… Может, и не надо им помогать слишком сильно? Переждать надо…

Отец посмотрел на меня долго, потом кивнул, словно поняв что-то.

— Переждать… Может, ты и прав, сынок. Переждать, пережить…

На следующий день по Каменскому пронеслась новая весть, затмившая даже разговоры о приезде Деникина и предстоящих реквизициях. Ночью в здании комендатуры, где содержался арестованный Арсеничев, раздались выстрелы. Председатель ревкома, когда его привели на очередной допрос, открыл пальбу из невесть откуда появившегося у него браунинга. Он пристрелил допрашивавшего его офицера, двух казаков из конвоя, вырвался на свободу, прыгнув в окно на кусты сирени, и только здесь был застрелен часовыми, стоявшими у ворот комендатуры.

Город гудел, как растревоженный улей. Одни шептались с восхищением — вот, мол, настоящий революционный комиссар, не сдался живым! Другие — с ужасом и злорадством. Белая контрразведка рвала и метала. Как оружие попало к арестованному? Кто передал? Начались повальные обыски у тех, кто был хоть как-то связан с Арсеничевым или подозревался в сочувствии красным. Несколько человек были арестованы по подозрению в пособничестве. Атмосфера страха снова сгустилась.

Я слушал эти разговоры, стараясь не выдать своего волнения. Сердце колотилось при мысли о том, насколько близко я подошел к краю пропасти. Но одновременно я чувствовал и какое-то мрачное удовлетворение. Арсеничев ушел непобежденным, не выдав никого под пытками. И мой браунинг сослужил ему последнюю службу.