Страница 47 из 83
Да, я и сам понимал, что в моем плане зияла дыра размером со Среднерусскую равнину. Действительно, где взять лояльного офицера? Мы люди простые, таких знакомств отродясь не водили. Наши друзья и знакомые — то же самое; нет ни одного, что даже близко соприкасался бы с офицерской средой. А идти просто так, «на шарап» — это только портить все дело.
— Постой! — вдруг воскликнул Коська. — А помнишь тех… ну, детей еврейских, Наума и Дору? Которых ты от григорьевцев прятал?
— Помню, конечно. А при чем тут они?
— Так я ж тогда бегал к главе их общины, просил помочь, помнишь? Он потом тебя благодарил еще. А детей этих потом усыновили Гинзбурги. Помнишь? Ювелиры которые. Богатые люди, уважаемые. Большевики их, конечно, здорово раскулачили, провели экспроприацию, а потом и григорьевцы добавили, но знакомства-то у них остались! Может, к ним обратиться? Пусть они слово замолвят, в благодарность за тех детей!
Гм. А это, может быть, идея! Действительно, ювелиры — люди состоятельные. Я видел их, конечно, один раз, когда передавал им Нюсю и Дору, но помню, что одеты они были очень достойно и выглядели респектабельно. Ну а то, что они взяли детей того несчастного бакалейщика, определенно говорило в их пользу. Это был шанс, гораздо более реальный, чем сомнительный разговор с неизвестным белым офицером.
— Думаешь, станут слушать? — с надеждой спросил я.
— А почему нет? Ты же жизнь детям спас, можно сказать. Евреи знаешь, как друг за друга держаться? У-ух! Давай я схожу к ним завтра утром? Узнаю, примут ли тебя? А ты пока сиди тут, не высовывайся.
Дожидаясь Коську, я доел хлеб, закусил салом, и пытался придумать какие-то еще варианты, на случай, если мне не удастся договориться. Что скажут эти Гинзбурги? Захотят ли связываться с «пособником красных»? Или просто прогонят, а то и сдадут властям, чтобы не навлекать на себя подозрения? Неизвестность мучила хуже комаров.
Через час прибежал Костик, запыхавшийся, но с сияющими глазами.
— Ленька! Согласились! Гинзбург сам сказал — пусть приходит, он его выслушает! Сейчас!
Надежда хрупкой птицей встрепенулась в груди. Я поднялся, отряхнул прилипшие к одежде листья и тину. Пора было выходить из моего ненадежного убежища и снова идти в город, навстречу неизвестности. Что скажут мне эти люди? Помогут ли? Ведь я-то не еврей!
Но делать было нечего, и я шагнул из тени на тропинку, ведущую к городу. И чем ближе становился город, тем тревожнее и чаще билось мое сердце…