Страница 340 из 714
Глава 18 Не на жизнь, а на смерть
На любой войне всегда тяжело.
Там нельзя предсказать свою судьбу заранее.
Никто и никогда не знает, какая пуля пролетит мимо уха, какая окажется последней, а какая заберет твоего товарища по оружию или командира. Окажется ли она смертельной или же просто пройдет навылет, не нанеся серьезного вреда здоровью? Взорвется ли рядом граната, посечет ли тебя осколками? А быть может, тебя контузит и ты потеряешь сознание, а потом попадешь в плен?
Первый бой всегда страшный, ведь новобранец ничего не понимает, никогда не знает, в какую сторону смотреть, откуда может прилететь. Одна ошибка — и все. Одно неверно принятое решение. Боец не всегда понимает, где находится враг, а где союзник. И хорошо будет, если рядом есть тот, кто направит. По статистике, в первом же бою погибает до семидесяти процентов тех, кто в нем участвует. Выжил? Хорошо, жди следующий бой. А итогом каждой такой победы будет в первую очередь твоя собственная жизнь, а уже затем бесценный опыт. Практический боевой опыт, о котором нельзя прочесть в книжках, нельзя увидеть в документальном фильме или на фотографии. У меня его много, но я этим совершенно не горжусь. Его можно получить только лично участвуя в бою, где смерть буквально стоит за спиной. Судьба военного человека всегда такая — в любой момент может появиться враг, от которого нужно будет защищаться.
Сейчас ты с семьей гуляешь в парке и кормишь уток, а завтра в окопе, в крови и грязи. Не зря придумано выражение, что военнослужащий должен стойко и мужественно переносить все тяготы и лишения военной службы, как в мирное, так и в военное время.
Такие мысли часто посещали меня на протяжении всей жизни. В казарме, на боевом задании, в минуты тишины… Вот и сейчас я размышлял о том же самом.
А еще я думал о том, что боевое крещение у нас получилось каким-то ну очень особенным. Дерзким и сложным. По сути, наша группа еще даже обучение в учебном центре ГРУ не закончила, в спешке вышла на задание так сказать экстерном, и на тебе, сразу мясорубка. Да какая… Наверняка, посылая нас сюда, командование и даже не представляло, что все повернется таким вот образом.
И вместе с этим получалось, что три другие группы спецназа ГРУ, что также принимали участие в операции «Фарватер», сейчас уже наверняка чапали домой, ведь им не столь «повезло». А вот нам как раз таки повезло встрять по самые уши с этим проклятым «Закатом». Ничего себе, боевое крещение.
Я полулежал между камней с легким пулевым ранением на руке — Док поменял мне повязку, но от обезболивающего я отказался. Нормально, были ранения и похуже. Ведь как ни крути, а за все то время, пока я находился в Вооруженных Силах СССР, все ранения были легкими. И не дай бог получить пулю в живот. Я слышал, что особо жестокие душманы иногда смазывали пули трупным ядом. Попав в тело, яд вызывал опасное заражение, которое достаточно часто оказывалось смертельным. Подобное встречалось в Чечне, других локальных конфликтах и стычках с террористами. Достаточно вспомнить трагический случай в Беслане…
Рядом со мной лежал прапорщик Лось с двумя осколочными — на него было страшно смотреть, но он держался молодцом. Не мужик, а кремень. Повезло дочери с таким отцом — как за каменной стеной. С арматурой. Его пулемет М-60, честно позаимствованный у американцев стоял на раскрытых сошках, рядом лежал короб с запасной, но уже неполной лентой.
Чуть позади находился Кэп. Справа и слева, а также позади от меня были и другие бойцы, все были настроены решительно. Кто-то лежал в бинтах, сразу с несколькими ранениями — последствия минометного обстрела, кто-то не мог перемещаться самостоятельно, но все равно был полон решимости сражаться до конца, выгрызать свободу и собственную жизнь. Никто себя не жалел, никто не жаловался. Все ждали, когда же начнется…
Вернее, нет. Не так. Ждали начало неминуемой схватки, точно так же как и ее конец — все может случиться очень буквально в любой момент. Нас мало, противника много. Но у нас была железная мотивация — наше дело правое!
Все хотели домой, умирать не собирались!
Мы сражаемся с врагом, который сам не ведает, что творит.
Обо всем этом я думал, лежа на позиции. Время потекло медленно, снова невольно вспомнил про теорию относительности.
Всего за десять минут мы превратили плато в цепь неплохих укрепленных огневых точек. Получилось две линии обороны. Здесь было достаточно камней, имелся глинный холм, который превратили в ДЗОТ, укрепив камнями и досками, что имелись на броне БТР. На нем-то мы и установили наш ДШК — его намеревались использовать лишь в самые опасные моменты. У нас было три пулемета — один РПК, один ПКМ и трофейный американский М-60. Оружие у всех разное — подобрали то, что валялось на территории лагеря, когда шел его захват. В основном у нас оставались только Калашниковы, да винтовки Ли-Энфилд. Была и пара винтовок М-16, что забрали из штаба американцев. Патронов к последним было достаточно. К автоматам Калашникова — не густо, в среднем по два магазина на каждого. К подствольникам ГП-25 «Костер» имелось по четыре выстрела. Также были гранаты, которые Самарин раздал на каждую точку.
Но даже такого боезапаса могло хватить всего лишь на десять-пятнадцать минут интенсивного сражения. А практика показывала, что такого не будет — бой, который нам предстоял, очень быстро перейдет в категорию позиционного, с накатами и откатами.
Да, у нас было хорошее преимущество — противник мог атаковать только с одной стороны. Мы окопались, а противник был на виду.
Но в то же время у него десятикратное преимущество. А может и больше. К тому же, вполне возможно, что пакистанские солдаты также могут подключиться в процессе штурма наших позиций. А еще, у духов были минометы и если их грамотно установить позади основных сил, то мины могут долетать и до нас. Но сначала их нужно сюда доставить, затем пристреляться, а в таких сложных условиях это весьма не просто.
Мы заранее тщательно обсудили тактику боя. Чтобы десять человек разом не стреляли по одному противнику, в целях экономии боезапаса, был определен порядок действий. Основные стрелки — конечно же, разведчики. Бить только прицельно и только одиночными. Изредка короткими очередями. Все остальные стрелки подключались только в том случае, если противник массово прорывался, а остальные не справлялись. Огонь по усмотрению был разрешен в пределах разумного, в крайних случаях. Бойцы тоже не дураки, прекрасно понимали, что если в самом начале схватки выстрелять весь боезапас, то потом исход будет печальным для всех. Обороняться будет тупо нечем.
У отвесной каменной стены стоял румынский БТР. Вернее, уже не румынский, а полностью наш. Теперь он не представлял никакой ценности — с него даже взять было нечего. Баки пусты, вооружения нет. Мы хотели его поджечь, чтобы дым привлекал внимание, но отказались от этого, потому что ветром дым сдувало на наши позиции, а дышать гарью такое себе удовольствие.
Герц продолжал возиться с радиостанцией. В какой-то момент ему удалось что-то поймать, но в этом не было никакого смысла. Микрофона не было, работал только один наушник, было очень много помех. Однако связист сделал простой вывод — раз есть сигнал, значит и где-то неподалеку может быть источник.
Несколько раз с края каменного плата раздавались одиночные выстрелы — это баловался Паша Корнеев, отстреливая полевых командиров среди душманов. Проблема была в том, что визуально сложно отличить рядового духа, от командира, ведь одежды у них практически одинаковые. Знаков различия практически не было.
Со стороны ущелья, на входе на плато, где мы окопались, рос высокий колючий кустарник. Именно он символизировал собой точку, откуда на нас полезет враг. И где-то рядом с ним прятался наш снайпер. Хлесткие звуки стрельбы говорили о том, что Шут на позиции и продолжает работать. Известный факт, что кое-где СВД называют «Плеткой», как раз по причине того, что звук выстрела сухой и хлесткий, словно удар плетью.