Таннер

Она заботится о ком-то, кто в ней нуждается.

Я неохотно признаю, что всё не так странно, как мне показалось вначале. Но в открывшейся информации о ней есть большие пробелы, и я решительно настроен их восполнить, насколько это возможно, чтобы убедительно сыграть роль влюбленной пары. Кажется, она не хочет говорить о своих родителях, но если там есть история, я бы хотел, чтобы она поделилась ей в общих чертах.

- Эй, - говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, как раньше, когда Рив обдирала свои коленки, - я понимаю, что семейные проблемы могут быть непростыми, но… Думаю, нам нужно получше узнать друг друга, чтобы, при случае, мы могли ответить на заданные нам вопросы. Я прожил здесь всю свою жизнь. Люди будут интересоваться нами, понимаешь, о чем я?

Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

- Сначала ты, - наконец произносит она. - И заранее предупреждаю…Мне потребуется больше вина.

***

МакКенна

Я понимаю его. Нам действительно следует узнать друг друга получше. Правда. Я сама подписалась на это — никто не приставлял пистолет к моей голове и не ставил меня в безвыходное положение. Но я ненавижу говорить о своих родителях. Я не могу придумать ни одной темы на свете, которая нравилась бы мне меньше.

Пока он разыскивает в ближайшем баре еще одну бутылку вина, я выпиваю — заполненный примерно на три четверти бокал - залпом. Это успокаивает меня и унимает тревогу. Когда он возвращается к столу, я складываю руки перед собой и встречаюсь с ним взглядом.

- Что ты хочешь узнать?

Он наливает себе новый бокал и наполняет мой.

- Почему тебя воспитывала бабушка?

Я делаю большой глоток, а затем спрашиваю:

- Ты когда-нибудь был в Сиэтле?

- Конечно. Несколько раз.

- Значит ты слышал о проблемах с наркотиками? И бездомными?

Он кивает, но не сводит с меня глаз, и удивительным образом его пристальный, напряженный взгляд придает мне сил в раскрытии печальных подробностей моего разрушенного детства.

— Мои родители были... э-э... и остаются наркоманами, - признаюсь я, все слова вылетают у меня на одном дыхании, и к тому времени, как я заканчиваю, мой голос звучит тихо и невнятно. Я делаю глубокий вдох, прежде чем продолжить. - Моего отца арестовали, когда мне было четыре года. Моя мать сбежала из штата и не возвращалась на протяжении трех лет. Моя бабушка оформила надо мной опеку, когда мне было пять лет, и после этого я жила с ней.

Он продолжает смотреть на меня, выражение его лица обеспокоенное, но стойкое.

Я вспоминаю особую реальность детей наркоманов: мы читаем по вашим лицам, как по книге, когда делимся своей травмой. Мы подмечаем, когда вы что-то не одобряете, а когда испытываете отвращение. Мы чувствуем, когда вы предполагаете, что яд, проникший в головы и вены наших родителей, передался и нам. Мы знаем, когда вам не хватает сочувствия или когда у вас его в изобилие. За всю свою жизнь мы видели множество выражений лиц, поэтому продолжаем рассказывать наши истории, основываясь на том, как вы реагируете на нас.

Таннер не осуждает и не испытывает отвращения.

Он не считает меня “зараженной”.

Он сожалеет, а это значит, что он добрый человек.

Мои мышцы расслабляются от накрывшей меня волны благодарности.

- Вот отстой, - тихо произносит он.

- Да, согласна, - отзываюсь я.

Его взгляд скользит по моему бокалу с вином.

- Извини за... Наверно, мне не следовало предлагать...

- Я люблю вино. Знаю свою норму. Не извиняйся.

- Логично, - говорит он. - Ты с ними видишься? С мамой и папой?

Это дико, но я не называю их “мама” или “папа”. Когда я их вижу, что бывает крайне редко, я называю их Шейлой и Тео.

- Шейла, кажется, живет в Фениксе, - отвечаю я ему. - Тео.... - Я потираю лоб. - Прошли годы. Я понятия не имею, где он.

- Понятно. А Мими?

Он без колебаний называет ее “Мими”. Мне нравится.

- У нее болезнь Альцгеймера.

- Черт.

- Угу.

Я не рассказываю ему, какой первоклассной сукой я была три года назад, когда накричала на Мими за то, что она пропустила мой выпускной в универе, и уехала из города, как моя мать. Я опускаю эту часть. Это мой самый большой позор, мое самое большое сожаление; переводя это в слова и произнося их вслух, я испытываю отвращение к самой себе.

- Мы продали дом Мими, а, поскольку мой дедушка был ветераном войны, в городе для нее было доступно несколько центров по уходу. Но они... Они были недостаточно хороши для нее. Я какое-то время работала в Nile.com, чтобы увеличить свой доход, и эти деньги позволили мне перевезти ее в место получше, примерно в двух часах езды от города, недалеко от Якимы. Но с этой работой не задалось, так что...

- Итак, тебе был нужен способ быстро заработать кучу денег.

- Именно. Твое объявление стало настоящей находкой. В общем, это идеальная работа. Ты, конечно, в затруднительном положении, но я буду только рада тебе помочь. Ты доставил меня сюда, у меня есть бесплатное жилье, бесплатный проезд на работу и с работы, неплохая должность и — в зависимости от силы моего обаяния — возможность получить щедрые чаевые. И все это за то, чтобы я несколько месяцев притворялась твоей невестой. Я хочу, чтобы ты знал, как я тебе благодарна, Таннер. Денег, которые я здесь заработаю, хватит на то, чтобы обеспечить безопасность и комфорт Мими в Якиме на несколько месяцев.

- А потом?

- Еще не знаю, но у меня достаточно времени, чтобы определиться.

Он склоняет голову набок.

- Ты хорошая внучка.

- Нет, - бормочу я, взбалтывая вино и наблюдая, как длинные ножки скользят из стороны в сторону. - А что насчет тебя? Я познакомилась с твоей бабушкой. Ты сказал, что на фотографии твой сводный дедушка. А мама? Папа?

- Папа с моим братом Сойером сегодня и завтра проводят экскурсию по Юкону.

- Хорошо. А мама?

Он сжимает челюсти. Я могу определить это потому, как напрягаются мышцы его лица и резко выступают скулы, после чего он расслабляется.

- Она умерла.

- Мне жаль.

- Это было очень давно.

- Как давно?

- Шестнадцать лет назад. Она возглавляла занятия по хели-ски на севере и попала под лавину.

- Боже мой...

- Рив был всего годик, - добавляет он. - Мы больше не проводим занятия по хели-ски.

- Мне, правда, жаль.

Он поднимает на меня печальные, но ясные голубые глаза.

- Получается, у нас с тобой нет матери.

- У меня есть Мими, - возражаю я.

- У меня тоже есть бабушка, - говорит он. - Но это не одно и то же, так ведь?

Я не хочу с ним соглашаться. Я хочу объявить, что Мими была хорошей матерью — даже более того, лучшей, — какой Шейла никогда не смогла бы стать. Но в глубине души понимаю, что во мне говорит преданности, а не честности. Если быть честной — и с ним, и с самой собой, — я знаю, что он прав. Я никогда по-настоящему не узнаю, чего лишилась, но я полностью осознаю, что у меня никогда не было материнской любви.

- Что дальше?- спрашиваю я его.

- У тебя есть братья или сестры?

- Нет. Я одна.

- Это легко запомнить, - говорит он. - Как мы познакомились?

- Ты меня спрашиваешь?