Страница 7 из 17
- Прошу вас, – привратник склонился, – генеральная репетиция вот-вот начнётся.
Пока все одиннадцать наблюдателей входили в дверь, привратник так и стоял, не шелохнувшись, низко склонившись. Попав в зал, на Стриина нахлынула ностальгия. С момента его экзамена и вступления в ряды актёров прошло уже десять лет, но здесь ничего не поменялось, всё было таким же безукоризненным, как и тогда, когда он сдавал здесь экзамен танцем. Высокий, белый как молоко, потолок, без единой трещины, темно-красные стены, покрытые серебряными завитушками, на них через каждый метр были закреплены чугунные держатели для факелов. Посередине зала стояла красивая до безумия сцена, сложенная из эбенового дерева, чёрная как ночь древесина смотрелась просто замечательно, а приставленные к ней с двух сторон мраморные лесенки были прекрасным дополнением картины. Освещалось это театральное чудо с помощью четырёх больших чаш, стоявших на изящно изогнутых стойках у каждого угла. Для наблюдателей вокруг сцены стоят одиннадцать кресел, причём расположены они на таком расстояние, чтобы во время экзамена не возникло желания переговариваться или что-то обсуждать.
Обычно на генеральной сцене было пусто, тренировки проходили на других, более скромных помостах, которых было ещё два на этаже, но сейчас на столь прекрасной глазу конструкции стояла асимметричная башня, сложенная из всякого мусора: доски, трубы, железные листы, балки и прочий строительный материал был свален в кучу, уходившую вверх на добрых семь метров, и не достающую до потолка каких-то пару сантиметров. Любой, далёкий от мира театра, мог бы воскликнуть “что это за уродство?”, но старшие наблюдатели уже догадались, какое испытание ждёт ученика и какие трудности он будет испытывать.
Усевшись на один из стульев, с мягкой спинкой и подлокотниками, к Стриину прилипло какое-то странное чувство тревоги. Он точно знал, что ему ничего не грозит, но что-то определённо случится, только вот что конкретно, чувство тревоги не сообщало. За самопознанием Стриин не увидел, что у противоположной стены от той, через которую заходили наблюдатели, бесшумно появился привратник, в такой же одежде и маске, что и первый. Постояв неподвижно пару минут, он открыл дверь и склонился в ещё более низком поклоне, чем его коллега.
Первым в зал вступила высокая женщина пятидесяти семи лет, в красном, как и все остальные члены комиссии, балахоне, с белыми полосами по бокам. На голове капюшон, с серебряной каймой, руки скрыты в широких рукавах, тоже щедро обшитых серебром, полы наряда заканчивались чуть ли не у щиколоток, от чего ног не было видно, лишь белые плоские туфли с красной бляшкой. Это была, никто иная как Еленара Грин, директор театра двух масок, женщина с железным характером, от которой всегда пахло табаком и вином. Её хладнокровию и непоколебимости поражались многие, она сохраняла каменное лицо порой в таких ситуациях, в которых у обычного человека уже давно бы поседели волосы или повредился рассудок.
Следом за ней, отставая на три шага в зал, вошла мастер грации А́йна Шоль, молодая девушка, младше Стриина на три года, но очень талантливая в своей дисциплине. Её плавные движения, гибкость и пластичность, всё это вызывало неподдельное уважение, а уж когда она демонстрировала свои навыки, у всех без исключения парней, что были рядом, защемляло сердце - настолько эта рыжая красотка с карими глазами была великолепна.
Вслед за ней в зал вошёл суровый мужчина с морщинистым лицом, вечно тяжёлым и хмурым взглядом, которым можно было колоть орехи, и жёсткими чертами лица. Го́рти Дольтэр был мастером грима. Его мастерство из обычного парня, сделать принца Гарстайского, или из прекрасной девы уродливую старушку, не мог превзойти никто, поэтому его и ценили как лучшего специалиста. Но вот его военный и жёсткий характер, его методы обучения через кнут и без каких-либо пряников, порой доводили до кипения и слёз многих учеников, а наказания, до которых доходил его хитрый и хладнокровный ум, порой поражали своей безжалостностью и извращённостью.
Четвёртым в зал зашёл мастер красноречия Пинст Ильмэт. Пожилой седовласый мужчина, с вечно грустным лицом и вымученной улыбкой. Все, кто видел его впервые, ошибочно предполагали, что он мямля и рохля, но когда надменные ученики, слышали его чёткий, как удары барабана баритон, настолько красивый и мелодичный, вся их спесь сшибалась в туже секунду и они, околдованные голосом скорее оперного певца, нежели пожилого мужчины, начинали внимать ему.
Последней в зал вошла волевая женщина, которую за глаза называли мужиком в юбке. Ше́льма Тойн, сильная женщина, которая не чуралась крепкого словца, могла ввязаться в драку наравне с мужиками и любила выпивать во всех трактирах города, вдалбливала в учеников, посредством изнурительных тренировок, умения акробатики. Несмотря на её грубые черты и приличный мышечный каркас, эта дама могла ходить по тонкому канату, который даже и не думал рваться под ней, словно боялся той, кто по нему идёт. Она могла залезть на отвесную стену, словно ящерица, а уж её кульбиты в воздухе и на земле, вызывали головокружение и тошноту у любого неподготовленного зрителя.
Пять уважаемых членов комиссии прошли по ковровой дорожке с каменными лицами и высоко поднятыми головами. Не дойдя до сцены пяти шагов, они свернули налево, где располагался широкий стол, на котором уже лежали бумаги на экзаменуемого, а также стояли графины с водой, стаканы и красивый канделябр на десять свечей. Не успели члены комиссии сесть на свои кресла и разложить бумаги, как двери, в которые входили наблюдатели, вновь открылись и в них вошёл тот, кто удостоился сегодня чести пройти испытание на звание актёра.
Стриин стиснул подлокотники и зубы, глаза начали метать искры, а в голове крутилась одна фраза: “Ну, госпожа директор, погоди”. По ковровой дорожке уверенным шагом, в полном боевом облачение, с пристёгнутыми к поясу кинжалами и сумками шла Астрид Шэль, сегодня утром ещё прибывавшая в статусе ученицы Стриина Ольтэро, а сейчас уже кандидатка в актёры. Девушка выглядела спокойно, по сторонам не оглядывалась, не дрожала и всем видом показывала, что она полностью уверена в себе и своих силах. Поднявшись по мраморным ступенькам, Астрид дошла до середины сцены, точнее сместилась чуть левее: уродливая асимметричная башня была уж слишком громоздкой и загораживала обзор, и выпрямилась. Быстрым цепким взглядом она осмотрела комиссию, прикидывая, кто, на что будет больше обращать внимание, а после сделала плавный и низкий поклон. Из-за стола вышла госпожа Еленара и летящей походкой направилась к сцене. Взлетев по лестницам и остановившись от Астрид в двух шагах, она выдержала паузу, а после холодным тоном заговорила.
- Астрид Шэль, – в полной тишине голос Еленары звучал довольно громко и грозно, от чего по телу невольно пробегали мурашки, – знаешь ли ты, для чего была вызвана в это место?
- Да, госпожа директор, – Астрид молниеносно упала на одно колено, склонила голову и продолжила таким же непоколебимым ровным тоном. – Я прибыла сюда, чтобы пройти испытание веры и силы, и по его завершению, либо уйти отсюда недостойной ученицей, либо гордым актёром.
- Знаешь ли ты, что, пройдя испытание и дав клятву, ты уже никогда не сможешь покинуть нашу обитель и отречься от церкви крови? Если твоя воля и вера будут сломлены, и ты решишь предать нас, то платой за это будет твоя жизнь.
Астрид, подняла голову, заглянула в глаза директора, и, чеканя каждое слово, в которое вкладывала всю решимость и искренность, произнесла:
Я актёр театра смерти и служитель двух богов,
Тех богов, что помогли мне скинуть тяготу оков.