Там мы стали другими

Он не думает о выстрелах, как о самих выстрелах. Он ждет, когда услышит в них что-то другое. Но потом видит, как люди бегут, спотыкаются, падают, кричат и вообще теряют голову, потому что спустя какие-то мгновения, даже краткий миг, после того как он подумал, что выстрелы окажутся чем-то другим, в его сознании и перед глазами отчетливо вырисовывается самая настоящая стрельба. В растерянности, Томас пригибается. Садится на корточки и тупо наблюдает. Он не может разглядеть стрелка или стрелков. Ему даже хватает глупости подняться, чтобы лучше видеть, что происходит. Он слышит резкий свист поблизости, и, как только до него доходит, что это звук пуль, пролетающих мимо, одна из них попадает ему в горло. Ему следовало пригнуться как можно ниже, он должен был упасть на землю, притвориться мертвым, но он этого не сделал и теперь все равно лежит на земле, схватившись за шею, прошитую выстрелом. Он не может понять, откуда прилетела пуля, и это не имеет значения, потому что кровь хлещет на руку, которой он придерживает разорванную шею.

Он знает только то, что пули все еще летят, а люди кричат, и кто-то маячит у него за спиной, потому что его голова лежит на чьих-то коленях. Но он не может открыть глаза, и адски горит в том месте, откуда, как он знает или чувствует, что знает, вышла пуля. Тот, у кого он лежит на коленях, возможно, оборачивает что-то вокруг шеи – может, рубашку или шаль? – и затягивает, пытаясь остановить кровотечение. Он не знает, то ли его глаза закрыты, то ли все это внезапно ослепило его. Он знает только, что ничего не видит, и этот сон кажется ему лучшей идеей в его жизни, и неважно, что этот сон может означать, даже если только сон, бесконечный сон без сновидений. Но рука хлещет его по лицу, и глаза распахиваются сами собой; он никогда не верил в Бога, но в этот момент чувствует, что Бог – в ощущении собственного лица, исхлестанного чьей-то рукой. Кто-то или что-то пытается заставить его остаться. Томас пробует приподняться, но не может. Сон плывет где-то под ним, просачивается под кожу, и он теряет ритм дыхания, дышит все реже; и сердце, которое билось для него все это время, всю его жизнь, тоже пропускает удары; теперь ему не остается ничего, кроме как ждать следующего вдоха и надеяться, что он придет. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким тяжелым, как сейчас, и это жжение в шее не сравнится ни с одним ожогом, который он когда-либо чувствовал. Детский страх Томаса перед вечностью в аду возвращается к нему огнем и прохладой дыры в шее. Но страх приходит и уходит, а сам он оказывается на территории Состояния. Не имеет значения, как он сюда попал. Или почему он здесь. И не важно, как долго там пробудет. Состояние совершенно, и это все, о чем он мог бы когда-либо просить – чтобы на секунду, минуту или мгновение принадлежать этому Состоянию, умереть в нем и жить вечно. Поэтому он не тянется вверх, он не опускается вниз, и он не беспокоится о том, что грядет. Он здесь, и он умирает, и ему хорошо.