Страница 48 из 85
Блу
Мы с Полом стали мужем и женой в традициях типи[70]. Некоторые называют это ритуалом Туземной американской церкви. Или Путь Пейоты[71]. Мы считаем пейот лекарством, что так и есть. Я все еще верю в это так же, как верю, что почти все может быть лекарством. Отец Пола обвенчал нас на церемонии типи два года назад. Перед тем самым очагом. Тогда-то он и дал мне мое имя. Меня удочерили белые люди. Теперь мне понадобилось индейское имя. У шайеннов оно звучит как Ота'таво'оме, но я не умею произносить его правильно. Оно означает: Голубой Пар Жизни. Отец Пола стал называть меня Блу[72] для краткости, и это прижилось. А прежде меня звали Кристел.
Мою биологическую маму зовут Джеки Красное Перо, и это практически все, что я о ней знаю. Приемная мама сказала мне на мой восемнадцатый день рождения, как зовут мою биологическую маму, и добавила, что она из шайеннов. Я знала, что не принадлежу к белой расе. Во всяком случае, до мозга костей. Потому что, хотя волосы у меня темные, а кожа коричневая, я вижу себя изнутри совсем другой, когда смотрюсь в зеркало. Внутри я чувствую себя такой же белой, как та длинная белая подушка в форме таблетки, которую мама заставляла меня выкладывать на кровать, хотя лишняя подушка мне только мешала. Я выросла в Мораге – пригороде на другой стороне Оклендских холмов, – так что у меня куда больше прав называть себя дитя Оклендских холмов, чем у остальных местных ребятишек. Так получилось, что я выросла в достатке, в богатом доме с бассейном на заднем дворе, с властной матерью и вечно отсутствующим отцом. Я приносила домой устаревшие расистские оскорбления из школы, как будто никуда и не уходили 1950-е годы. Оскорбления, конечно же, с мексиканским душком, поскольку там, где я выросла, люди не знают, что коренные американцы все еще существуют. Вот как сильно Оклендские холмы разделяют нас с Оклендом. Эти холмы словно преломляют время.
Я не стала суетиться по поводу того, что узнала от мамы в день своего восемнадцатилетия. Я отложила эту информацию в сторону на долгие годы. И по-прежнему чувствовала себя белой, невзирая на то, что со мной повсюду обращались так, как с любым другим темнокожим.
Я получила работу в Окленде в Индейском центре, и это помогло мне ощутить принадлежность к собственным корням. Однажды я просматривала Крейгслист[73] и увидела объявление о том, что мое племя в Оклахоме ищет координатора по работе с молодежью. Как раз этим я и занималась в Окленде, поэтому подала заявление, на самом деле не думая, что получу работу. Но меня приняли, и через несколько месяцев я переехала в Оклахому. Пол стал моим боссом. Мы съехались спустя всего месяц после того, как я перебралась на новое место. Если вдуматься, очень скоропалительный шаг. Но отчасти эта стремительность вызвана церемонией. И тем снадобьем.
Мы устраивали церемонию каждый уик-энд, иногда лишь втроем – я, Пол и его отец, если больше никто не приходил. Пол занимался разведением очага, я приносила воду для отца Пола. Никогда не познаешь медицину, если не знать лекарств. Мы молились о том, чтобы мир стал лучше, и каждое утро, выходя из типи, чувствовали, что это возможно. Конечно, ведь мир просто вращается. Но все обретало идеальный смысл. Там, внутри. Я могла испариться и вместе с дымом и молитвами уплыть в небеса через перекрещенные столбы типи. Могла исчезнуть и дрейфовать там, наверху. Но после смерти отца Пола все, о чем я так долго молилась, перевернулось вверх дном и обрушилось на меня кулаками Пола.
После первого раза и второго, после того как перестала считать, я все равно оставалась с ним. Я спала с ним в одной постели, каждое утро вставала на работу как ни в чем не бывало. Меня больше не существовало, с тех пор как он впервые поднял на меня руку.
Я подала заявление о трудоустройстве по месту моей прежней работы в Окленде. На должность координатора мероприятий для пау-вау. У меня не было опыта организации мероприятий, если не считать ежегодных молодежных летних лагерей. Но в Индейском центре меня знали, и я получила работу.
Я смотрю, как моя тень удлиняется, а потом расплющивается на шоссе, когда мимо проносится машина, не сбавляя скорости и как будто не замечая меня. Не то чтобы я хочу, чтобы они притормозили или заметили меня. Я пинаю камешек и слышу, как он со звоном ударяется о банку или какую-то железяку в траве. Я ускоряю шаг, и меня тут же обдает потоком горячего воздуха и запахом бензина от большегруза, что обгоняет меня.
Утром, когда Пол сказал, что ему нужна машина на весь день, я решила, что это знак. Сказала ему, что домой меня подвезет Джеральдина. Она работает у нас консультантом по токсикомании. Закрывая за собой дверь, я знала, что все, что оставляю в этом доме, оставляю навсегда. Со многими вещами было довольно легко расстаться. Но моя аптечка – та, что сделал для меня его отец, мой веер, моя тыква, моя кедровая сумка, моя шаль – расставаться со всем этим мне еще придется научиться.
Я не видела Джеральдину весь день, да и после работы тоже. Но я уже приняла решение. И устремилась к шоссе, не имея при себе ничего, кроме телефона и ножа для вскрытия коробок, который стащила со стойки администратора на выходе.
План состоит в том, чтобы добраться до Оклахома-Сити. Значит, нужно попасть на станцию междугородных автобусов «Грейхаунд». Новая работа начинается только через месяц. А пока мне просто нужно вернуться в Окленд.
Попутная машина замедляет ход и останавливается чуть впереди меня. Я вижу красные стоп-сигналы, просачивающиеся кровью сквозь мое ночное видение. Я в панике поворачиваю назад, потом слышу голос Джеральдины и, оглядываясь через плечо, вижу старую задницу бежевого «Кадиллака», который ей подарила бабушка на окончание средней школы.
Когда я сажусь в машину, Джеральдина вопрошает взглядом: Какого черта? Ее брат Гектор лежит без сознания на заднем сиденье.
– Он в порядке? – спрашиваю я.
– Блу. – Она с упреком произносит мое имя. Джеральдина носит фамилию Браун. Имена, обозначающие цвета, – это то, что у нас общего.
– Что? Куда мы едем? – говорю я.
– Он слишком много выпил, – объясняет она. – И принимает обезболивающие таблетки. Я не хочу, чтобы его вырвало и он умер во сне на полу нашей гостиной, так что он едет с нами.
– С нами?
– Почему ты просто не попросила подвезти тебя домой? Ты сказала Полу…
– Он тебе звонил? – удивляюсь я.
– Да. Я уже была дома. Мне пришлось уйти пораньше из-за этого ублюдка. – Джеральдина показывает большим пальцем на заднее сиденье. – Я сказала Полу, что тебя попросили задержаться с подростком, за которым должна прийти тетя, но что мы скоро выезжаем.
– Спасибо, – говорю я.
– Так ты уезжаешь? – спрашивает она.
– Да.
– Обратно в Окленд?
– Да.
– Оклахома-Сити, «Грейхаунд»?
– Да.
– Вот черт, – вырывается у Джеральдины.
– Знаю. – А потом мы замолкаем и какое-то время едем в тишине.
Мне кажется, я вижу что-то вроде человеческого скелета, прислоненного к забору из колючей проволоки.
– Ты это видела? – спрашиваю я.
– Что?
– Не знаю.
– Люди говорят, здесь все время что-то мерещится, – продолжает Джеральдина. – Помнишь ту часть шоссе, по которой ты шла? К северу отсюда, сразу за Уэзерфордом, есть городок с названием Дед-Уимен-Кроссинг, «Перекресток Мертвых Женщин».