Там мы стали другими

Билл Дэвис

Билл продвигается по трибунам с медлительностью человека, который слишком давно занимается этой работой. Он еле тащится, ступает тяжело, но не без гордости. Он с головой погружен в работу. Ему нравится что-то делать, чувствовать себя полезным, пусть даже теперь приходится быть на подхвате. Он подбирает мусор, пропущенный первой бригадой уборщиков после матча. Это работа для старика, которого не могут уволить, потому что он слишком давно здесь служит. Он знает об этом. Как и о том, что он значит для них куда больше. Разве не он всегда готов подменить других сотрудников? Не он ли свободен в любой день недели и готов выйти в любую смену? Разве не он знает всю «кухню» этого стадиона лучше, чем кто-либо? И не он ли брался за всякую работу в течение всех этих долгих лет? От охранника, с чего начинал, до продавца арахиса – правда, эту работу выполнял лишь однажды и возненавидел ее. Он убеждает себя в том, что его ценят. Он говорит это себе, потому что может сказать и поверить в это. Только это неправда. Здесь больше нет места для таких стариков, как Билл. Нигде нет.

Билл прикладывает ладонь козырьком ко лбу, заслоняясь от солнца. В светло-голубых латексных перчатках, он держит в одной руке палку для захвата мусора и прозрачно-серый мешок – в другой.

Он прерывает свое занятие. Ему кажется, что он видит, как что-то перемещается вдоль верхней кромки стадиона. Что-то маленькое. И движение неестественное. Определенно не чайка.

Билл качает головой, сплевывает на землю, наступает на плевок, поворачивается кругом и, щурясь, пытается разглядеть, что там наверху. В кармане вибрирует телефон. Он вытаскивает трубку и видит, что звонит его подружка, Карен; наверняка из-за своего великовозрастного сынка, Эдвина. В последнее время она только о нем и говорит. Постоянно напоминает, что его нужно подвозить на работу и обратно. Билла возмущает то, что она так нянчится с ним. Билла бесит этот тридцатилетний ребенок. И вообще коробит от того, как воспитывают нынешнюю молодежь. Все они – изнеженные младенцы, ни цепкости в них, ни хватки. Во всем этом есть что-то неправильное. В лицах, вечно озаренных сиянием экрана телефона; в пальцах, суетливо порхающих по клавишам; в гендерфлюидной моде; гиперполиткорректности при полном отсутствии социальных навыков и неприятии старосветских манер и учтивости. Вот и Эдвин такой же. Безусловно, технически подкованный, но, когда речь заходит о реальном, суровом, жестком и зубастом мире по ту сторону экрана, без этого экрана он – сущее дитя.

Да, времена нынче тяжелые. Все говорят, что как будто бы становится лучше, и от этого только хуже. Так же и с его собственной жизнью. Карен советует ему быть оптимистом. Но сначала надо добиться чего-то обнадеживающего, чтобы потом поддерживать эту веру. Впрочем, он любит ее. Несмотря ни на что. И старается, он действительно старается смотреть на мир со светлой стороны. Это только кажется, что молодежь определяет ритм жизни. Но даже старики, облеченные ответственностью, порой ведут себя как дети. Нет больше размаха, нет видения, нет глубины. Мы хотим всего сразу, и хотим нового. Этот мир – как коварный крученый мяч, брошенный чрезмерно возбужденным, накачанным стероидами юным питчером, которого целостность игры волнует не больше, чем судьба костариканцев, старательно сшивающих мячи вручную.

Поле оборудовано для игры в бейсбол. Трава такая короткая, что даже не шевелится. Эта неподвижность – основа основ бейсбола. Трава расчерчена мелом. Прямые линии, разделяющие «фол» и «фэйр», тянутся к трибунам и обратно в «инфилд», где идет игра, где делают подачи и «свинги», ловят и осаливают, сигналят, бросают мячи, зарабатывают «болы» и «раны», где игроки потеют и ждут на скамье в тени дагаута, жуя и сплевывая, пока не закончатся все «иннинги». Телефон Билла звонит снова. На этот раз он отвечает.

– Карен, в чем дело? Я работаю.

– Прости, что отвлекаю тебя, дорогой, но Эдвина нужно забрать с работы. Он просто не может. Ты же понимаешь. После того, что случилось с ним в автобусе…

– Ты знаешь, как я к этому отношусь…

– Билл, пожалуйста, последний раз. Я потом поговорю с ним. Дам понять, что он больше не может на тебя рассчитывать, – говорит Карен. Больше на тебя не рассчитывать. Билл терпеть не может, когда она всего парой слов делает из него виноватого.

– Не надо так говорить. Призови его к ответственности. Он должен научиться жить самостоятельно, ему уже…

– По крайней мере, теперь у него есть работа. Он работает. Каждый день. Это очень много. Для него. Пожалуйста. Я не хочу его расстраивать. Помни, наша цель в том, чтобы выпустить его в большой мир. А потом мы сможем поговорить о твоем окончательном переезде к нам, – сладко поет Карен.

– Ладно.

– Правда? Спасибо, милый. И было бы неплохо, если бы ты прихватил коробочку Franzia[44] по дороге домой, желательно розового, а то у нас голяк.

– Будешь должна мне этим вечером, – говорит Билл и нажимает «отбой», прежде чем она успевает ответить.

Билл оглядывает пустынный стадион, наслаждаясь покоем. Ему нужна такая безмятежность – тишь да гладь. Он вспоминает происшествие в автобусе. Эдвин. Биллу до сих пор смешно даже думать об этом. Он улыбается: ничего не может с собой поделать. В свой первый рабочий день Эдвин сел в автобус вместе с ветераном. Билл не знает, с чего все началось, но, как бы то ни было, водитель в конце концов вышвырнул их обоих из автобуса. А потом тот парень в инвалидной коляске преследовал Эдвина всю дорогу по бульвару Интернешнл. К счастью, он гнался за ним в нужном направлении, и Эдвин вовремя добрался до работы, хоть и не на автобусе – вероятно, успел только потому, что за ним гнались. Билл громко смеется, представляя себе, как Эдвин бежал, спасая шкуру. Примчался на работу весь в мыле. Впрочем, это как раз не смешно. От этого становится грустно.

Билл проходит вдоль восточной стены, облицованной металлом. Он видит свое отражение. Уродливое, искаженное отражение в помятой металлической обшивке. Он расправляет плечи, вскидывает подбородок. Этот парень в черной ветровке – он еще о-го-го. Пусть совсем поседели и поредели волосы, и живот с каждым годом выступает все заметнее, а ноги и коленки ноют от слишком долгой ходьбы или длительного стояния, но он держится, он на плаву. Хотя вполне мог и не справиться. У него почти никогда ничего не получалось.

Этот стадион, эта команда, «Окленд Атлетикс», когда-то были для Билла превыше всего в жизни – в то волшебное для Окленда время, с 1972 по 1974 год, когда «Атлетикс» выиграли три Мировые серии подряд. Такого больше не увидишь. Теперь это слишком большой бизнес, и они никогда не допустят такого. То были странные годы для Билла, плохие, ужасные годы. В 1971 году его вернули из Вьетнама, разжалованного, без оружия, после того как он ушел в самоволку. Он ненавидел страну, а страна ненавидела его. Тогда в нем бурлило столько наркоты, что трудно представить себе, как он все еще помнит хоть что-то из того времени. Но в памяти сохранились бейсбольные матчи. Тогда он жил одним бейсболом. У него были любимые команды, и они побеждали три года подряд, как раз когда он так нуждался в этом, поскольку сам всю жизнь проигрывал. Это были времена Вайда Блу, Кэтфиша Хантера, Регги Джексона, Чарли Финли, сукина сына. А потом, когда в 1976-м «Райдеры» выиграли два чемпионата, чего никогда не добивались команды из Сан-Франциско, можно было гордиться тем, что ты из Окленда, чувствовать свою причастность к триумфу.

Его взяли на работу на стадион в 1989 году, после пятилетней отсидки в Сан-Квентин за то, что ударил ножом парня возле байкерского бара на Фрутвейл-стрит, у железнодорожных путей. Это был даже не нож Билла. Удар получился случайным, как бывает при самообороне. Он вообще не понял, как нож оказался у него в руке. Просто иногда приходится действовать по обстановке. Проблема в том, что Билл никак не мог связно изложить свою версию событий. Другой парень соображал лучше, поскольку был не так пьян. У него получилась более последовательная история. Так что Билл получил по полной. В конце концов, это у него в руке оказался нож. К тому же в его биографии уже имелось темное пятно. Ветеран Вьетнама, психопат в самоволке.