Страница 32 из 48
— Не вытаскивать! — рявкнул я, когда кто-то хотел дернуть древко.
— Гриша, готовь настойку! Пелёнку, нож! Быстро!
Давление падало. Я сделал надрез рядом, обмотал основание копья повязкой, чтобы не кровило сильнее, и велел его не трогать до лагеря. Сначала — транспортировка.
Второй — рассечение от уха до подбородка. Кровь фонтаном, ухо — болтается. Я зажал тряпкой, наложил швы кое-как, потом вторично перебинтовал поверх мякоти.
— Выживешь — будешь красоваться, как пират, — пробормотал я, не узнавая собственный голос.
Третий… уже не дышал.
— Следующий!
Подбежали с носилками — втащили обгоревшего.
— Что это?
— Масло, — ответили. — Котёл разлился, когда кинули факел.
— Живой?
— Пока.
Я облил ожог водой, потом остатками спирта. Он заорал. Я заорал в ответ:
— Орёшь — значит живой!
На мне было больше крови, чем у тех, кого я лечил. Я вытирал лицо ладонью, продолжал зашивать, бинтовать, фиксировать. Иногда — просто держать руку умирающему.
Поле боя закончилось. Боль — только начиналась.
Гриша подносил инструменты, кипятил котелок, кричал глазами, когда вода заканчивалась. Ни один не умер у нас на руках в следующие два часа — это было победой.
Маленькой. Но моей.
Когда всё стихло, я сел у стены сгоревшей хаты. Сумка пуста. Руки дрожат. В носу запах крови и пепла.
Я достал тетрадь.
Ноги подкашивались. Но я писал.
День 76.
Победа.
Цена — 12 тяжёлых, 7 средних, 3 не дошли до меня.
Отработал на пределе.
Гриша — ангел с кипятильником.
Сам получил — порез в лицо, синяк, рука болит.
В бою не герой. Но жив.
Если доживём до зимы — построю лазарет. С дверьми. И мылом.
Вечером никто не пел. Никто не кричал «ура» и не гремел кружками.
Даже победу мы встретили так, как будто это была… неудача с выживанием.
Я сидел у костра. Он потрескивал, будто извинялся.
Вокруг — лежали, сидели, прислонялись к деревьям израненные, закутанные, с повязками. Некоторые спали сидя. Другие — просто молчали, глядя в пламя, будто там могли найти ответы, которых я не дал.
Гриша заснул, уронив голову мне на плечо. У него пальцы были в саже, губы — обожжены горячей водой, глаза — красные. Но он улыбался сквозь сон. Жив.
Живой.
Андрей подошёл ближе, молча сел рядом.
— Сколько?
— По нашим — пятнадцать не вернутся домой, — тихо ответил он.
— По их — сорок с лишним. Остальные разбежались, двое сдались.
Я кивнул.
— А те, что живы… я постараюсь вытянуть. Но бинтов почти не осталось. Спирта — нет. Всё на исходе.
Андрей хмыкнул.
—Я думал, ты уже не человек, а железо.
— Не железо. Просто не хочу снова смотреть, как умирают от пустяка.
Мы замолчали.
Я вглядывался в пламя и ловил себя на странной мысли:
Я живу здесь. Не просто выживаю. Я уже живу. В этом времени. В этой боли. С этими людьми.
Ветер прошёлся по плечам. Звёзды вышли, как след от старого шрама.
Я достал тетрадь.
Последняя запись за день:
День 76. Вечер.
Мы победили. Но я не рад.
Я устал быть богом смерти и жизни.
Я устал считать выживших и угадывать, кто доживёт до утра.
Я устал видеть в людях ткани и сосуды.
Но не остановлюсь. Потому что без меня — их никто не спасёт.