Страница 17 из 48
Пока я сидел с ним, контролируя пульс, к нам подошёл Ваня, принеся одеяло. Потом — Лукерья с горячим настоем мяты. Я дал деду чуть-чуть.
Минут через двадцать приступ стал спадать.
Я только тогда понял, как у меня гудит в голове — от напряжения, холода, страха. Но дед выжил. Сейчас выжил.
— Спасибо… — прошептал он. — Я уж… попрощался с жизнью…
— А не дождутся. Ты нам ещё нужен. Кто же будет пацанов учить коров гонять?
Он слабо усмехнулся.
Когда я вернулся в избу, за дверью уже начинало темнеть. Ветер успокоился и на улице стало тихо, но у меня внутри всё ещё звенело от выброса адреналина. Второй серьёзный случай за два дня. Второй, когда смерть подошла вплотную — и отступила.
Я снял тулуп, отряхнул снег, прислонился к дверному косяку и просто выдохнул.
Марфа, всё ещё лежа на своём месте, посмотрела на меня с теплом и насмешкой:
— Что, опять кого спас?
— Старого пастуха. Сердце прихватило. Всё по классике: грудь, рука, челюсть. Нитроглицерин сработал. Еле-еле вытащил.
— И ты ещё стоишь? Сядь. Чаю дам.
Я сел. Даже не споря. Она кое-как поднялась на локтях, шевельнулась — тяжело, но уверенно. Я бросился помочь, но она махнула рукой:
— Сама. Надоело, что ты тут как наседка. Спасибо, что не пытаешься лечить меня компрессами на совиных перьях.
Она села, укутанная в одеяло, достала глиняную кружку с заранее настоянной липой и мятой. Подала мне.
— Пей. У тебя руки дрожат.
Я взял кружку. От неё шёл пар, пахло летом и теплом. Я отпил и молча смотрел, как Марфа сидит, чуть побледневшая, но живая, с искоркой в глазах.
— Ты… правда думал, что вытяну? — спросила она.
— Я не думал. Я делал. А остальное — от тебя зависело.
Она кивнула.
— Значит, мы с тобой теперь должники друг другу.
— Сдаётся мне, это у нас уже традиция.
Мы оба немного помолчали. В избе потрескивал огонь, за окном во дворе кто-то мимо прошёл, не заглянув. Впервые за много дней я почувствовал, как под ногами появляется нечто похожее на твёрдую почву.
Дом. Пациенты. Люди. Уважение. Жизнь.
И рядом человек, за которого я боролся, как за своего.
И который теперь — уже свой.
Когда Марфа уснула, я снова сел за стол, разложил листы. Пальцы чуть дрожали, но не от усталости — от того, сколько всего в этом дне было. От осознания.
Я взял ручку, открыл тетрадь и начал писать, не думая, просто фиксируя, как шло изнутри:
**«День 42.
— Пациенты:
• Марфа — послеоперационный период, стабильна, идёт на поправку.
• Василий, пастух — острый коронарный синдром, купирован, наблюдение.
— Инвентарь:
• Спирт — осталась одна банка.
• Травы — запас мятно-ромашковый иссякает.
• Нитроглицерин — 1 таблетка (использована).
• Люди — верят. Не все, но большинство.
— События:
• Визит боярского сына Матвея.
• Предупреждение: я теперь “на виду”.
• Признание — пока негласное, но ощутимое.
• Работы — всё больше. Но и смысла — тоже.
— Итог:
Я — жив.
Они — живы.
Значит, день прожит не зря».**
Я положил ручку, закрыл тетрадь. Подкинул поленце в печку. Потрескивание огня сопровождало меня до самой глубокой, честной усталости. Той, в которой нет страха. Только… спокойствие.