Страница 116 из 129
— Я привел к вам инспектора полиции, который хочет расспросить вас о вашем деле.
Она впустила их, сказав:
— После вас приходило еще двое из какой-то газеты, не знаю, из какой.
Потом обернулась к Дюруа и спросила:
— Так это вы, сударь, желаете узнать, как было дело?
— Да. Правда ли, что вы были арестованы агентом полиции нравов?
Она всплеснула руками:
— Никогда в жизни, добрый господин, никогда в жизни! Дело было так. Мясник, у которого я покупаю, продает хорошее мясо, но имеет плохие весы. Я часто это замечала, но ничего не говорила. Недавно я спросила два фунта котлет, так как ждала к обеду дочь и зятя. И вот, я вижу, что мне вешают кости от остатков, — остатки, правда, от котлет, но не от моих. Правда и то, что я могла бы приготовить из них рагу, но если я покупаю котлеты, то вовсе не для того, чтобы получать чужие остатки. Я отказалась взять их. Тогда он обозвал меня старой крысой, а я его — старым мошенником. Слово за слово, мы так поругались, что перед лавкой собралось больше сотни прохожих. Они так и покатывались со смеху. В конце концов, подошел полицейский и предложил нам объясниться у комиссара. Мы пошли туда, а потом обоих нас отпустили. С тех пор я покупаю мясо в другом месте и никогда не прохожу мимо этой лавки во избежание скандала.
Она замолчала. Дюруа спросил:
— Это все?
— Уверяю вас, сударь.
Старуха предложила Дюруа рюмку наливки, от которой он отказался, и стала его упрашивать, чтобы в отчете было упомянуто о плутовстве мясника.
Вернувшись в редакцию, Дюруа написал ответ:
«Какой-то анонимный писака из «La Plume» старается втянуть меня в ссору из-за одной старухи, будто бы арестованной агентом полиции нравов. Я отрицаю этот факт. Я лично видел г-жу Обер, которой по меньшей мере шестьдесят лет, и она подробно рассказала мне о своем столкновении с мясником, обвесившим ее, когда она покупала котлеты. Инцидент закончился объяснением у комиссара полиции.
Больше ничего не было.
Что касается других инсинуаций сотрудника «La Plume», то я презираю их. Кроме того, нельзя отвечать на подобные вещи, если автор их прячется под маской.
Жорж Дюруа».
Вальтер и вошедший в эту минуту Жак Риваль нашли, что этот ответ достаточен, и было решено, что он появится в тот же день после хроники.
Дюруа рано вернулся домой, немного взволнованный и обеспокоенный. Что ему ответит его противник? Кто он такой? Почему он так грубо его преследует? Зная обычаи, господствующие в среде журналистов, можно было опасаться, что эта историйка зайдет далеко, очень далеко.
Он провел беспокойную ночь.
Перечтя на другой день свою заметку, напечатанную в газете, он нашел ее более резкой, чем она сначала ему показалась, когда он писал ее. Пожалуй, следовало смягчить некоторые выражения.
Весь день он был тревожно настроен и снова провел беспокойную ночь. Он встал на рассвете, чтобы поскорее купить номер «La Plume», где должен был появиться ответ на его заметку.
Погода снова изменилась, был сильный мороз. Застывшие канавки тянулись вдоль тротуаров ледяными лентами.
Газет еще не приносили, и Дюруа вспомнил тот день, когда была напечатана его первая статья «Воспоминания африканского стрелка». Ноги и руки у него закоченели и начали болеть, в особенности кончики пальцев. Он принялся бегать вокруг газетного киоска, сквозь окошечко которого виднелся только нос и красные щеки продавщицы, прикрывшейся капюшоном и сидевшей на корточках возле грелки.
Наконец, рассыльный передал в окошечко ожидаемую кипу газет, и продавщица протянула Дюруа развернутый номер «La Plume».
Он стал искать глазами свое имя и сначала ничего не нашел. Он уже вздохнул с облегчением, как вдруг увидел заметку, выделенную двумя чертами:
«Господин Дюруа из «Vie Française» написал опровержение, но, опровергая, он при этом лжет. Он признает все же то, что госпожа Обер действительно существует и что ее обеспокоил агент полиции. Остается только прибавить одно слово: «нравов», — и все будет в порядке.
Но совесть у некоторых журналистов находится на одном уровне с их талантом.
И я подписываюсь:
Луи Лангремон».
Сердце у Жоржа усиленно забилось. Он вернулся домой, чтобы одеться, не отдавая себе отчета в том, что он делает. Его оскорбили, и оскорбили так, что никакие колебания были невозможны. Из-за чего? Из-за каких-то пустяков. Из-за старухи, поссорившейся с мясником.
Он быстро оделся и отправился к Вальтеру, хотя было только восемь часов утра. Вальтер уже встал и читал «La Plume».
— Отступать нельзя, — торжественно сказал он, увидев вошедшего Дюруа.
Молодой человек ничего не ответил. Издатель продолжал:
— Сейчас же идите к Ривалю; он обо всем позаботится.
Дюруа пробормотал какие-то бессвязные слова и отправился к фельетонисту. Тот еще спал; услышав звонок, oн вскочил с постели. Прочитав заметку, он сказал:
— Черт возьми! Придется к нему поехать. Кто у вас будет вторым секундантом?
— Не знаю.
— Может быть, Буаренар? Хотите?
— Хорошо. Пусть будет Буаренар.
— Вы хорошо фехтуете?
— Совсем не умею.
— Черт возьми! А из пистолета стреляете?
— Немного.
— Прекрасно. Пока я буду устраивать все, что надо, вы поупражняйтесь. Подождите меня минутку.
Он прошел в свою уборную и вскоре вернулся, умытый, побритый, корректный.
— Пойдемте, — сказал он.
Он жил в нижнем этаже маленького домика; он провел Дюруа в подвал, в огромный подвал, наглухо закрытый со всех сторон и превращенный в фехтовальный зал и в тир.
Он зажег ряд газовых рожков, тянувшийся до второго небольшого подвала, где возвышался железный манекен, окрашенный в красный и голубой цвет, положил на стол две пары пистолетов новой системы, заряжающихся с казенной части, и начал командовать отрывистым голосом, словно они были уже на месте поединка:
— Готовы? Стреляй! Раз, два, три!
Дюруа, совсем растерявшись, повиновался, поднимал руки, целился, стрелял. В ранней молодости он часто упражнялся в стрельбе, убивая на дворе птиц из старого седельного пистолета своего отца, и поэтому теперь он часто попадал манекену прямо в середину живота. Жак Риваль одобрительно повторял:
— Хорошо. Очень хорошо, очень хорошо, дело пойдет на лад.
Уходя, он сказал:
— Стреляйте так до полудня. Вот вам патроны. Не жалейте их. Я зайду за вамп, чтобы пойти завтракать, и сообщу вам новости.
И он вышел.
Оставшись один, Дюруа выстрелил еще несколько раз, потом сел и задумался. Как все это было глупо! Разве от этого дело менялось? Разве после дуэли мошенник перестанет быть мошенником? С какой стати честный человек, оскорбленный негодяем, должен рисковать жизнью? И, раздумывая о мрачных сторонах жизни, он вспомнил рассуждения Норбера де Варенна об убожестве человеческого ума, о ничтожестве наших идей и стремлений и о пошлости нашей морали.
Оп громко произнес:
— Черт побери! До чего он прав!
Ему захотелось пить. Услышав за собой шум падающих капель воды, он оглянулся, увидел душ, подошел к нему и напился, прямо подставив рот. Потом снова принялся размышлять. В этом подвале было уныло, — уныло, как в могиле. Глухой стук экипажей напоминал отдаленные раскаты грома. Который теперь час? Время здесь тянулось, как в темнице, где оно определяется и узнается лишь благодаря появлениям тюремщика, приносящего пищу. Он ждал долго, очень долго.