Взлет

Эшелон, в котором ехали последние инженеры КБ и среди них Шухов, прибыл на станцию назначения под Куйбышев вечером. Это был тот самый завод, который начали строить для выпуска АМ-35А и АМ-38. Завод был построен, то есть возведены коробки зданий некоторых цехов и ТЭЦ. Но вся беда состояла в том, что большинство цехов не имели крыши, а здесь, на Волге, в конце октября и в начале ноября сорок первого года уже свирепствовал мороз.

Конструкторы вместе с другими рабочими сгружали с платформ станки. Причем только вручную. Затаскивали их в цех и ставили на фундамент. Рабочий день длился 15—16 часов в сутки. В обед жиденький суп, на второе «шрапнель», как тогда называли миску перловой каши.

Как только станки были установлены на фундаменты, к ним подводилось энергоснабжение. А для того чтобы снег не ложился на дорогостоящий станок, его накрывали вместе с рабочим будочкой из фанеры. И тут же начинали работать. Работали по 12—15 часов, невзирая ни на холод, ни на голод. Многие кадровые рабочие завода добровольцами уходили на фронт, их места у станков занимали женщины и подростки. Ростом 15—16-летние ребята не вышли, они не могли достать до рукояток станков. Поэтому в цехах ребята стояли на ящиках и подставках.

Люди неделями и месяцами не выходили из цехов. Здесь же работали, ели и спали. Отрывались лишь на несколько минут — прослушать по радио очередную сводку Совинформбюро. И больше всего ждали писем — солдатских треугольничков с фронта от отцов, мужей, сыновей, братьев. Но очень часто вместо них почта приносила «похоронки».

Не хватало всего: хлеба, одежды, обуви, топлива. В архивах Микулина нашлась копия одного его письма. Он просил выделить для работников завода несколько десятков килограммов сапожных гвоздей и дратвы. Обувь износилась, и ее нечем было ремонтировать. А еще надо было достраивать завод, который уже начал выпускать моторы. Но никто не роптал — все понимали, что их труд так же необходим стране, как и героизм летчиков на фронте.

Сейчас на нашей земле стоит много памятников и обелисков, увековечивших подвиги летчиков, сражавшихся в небе Великой Отечественной войны. Президиум Верховного Совета СССР, воздавая должное героизму рабочего класса, принял постановление, по которому теми же боевыми орденами, которые горели на груди фронтовиков, в годы войны награждались и рабочие, и инженеры, выпускавшие самолеты и моторы.

В конце ноября 1941 года заместитель Микулина Флисский приказал Шухову съездить в Москву на завод имени Фрунзе за некоторыми материалами.

В то время дорога от Куйбышева до Москвы занимала до двух недель. К тому же были введены пропуска для проезда по железной дороге. На их оформление тоже ушло время. И Шухов выехал в Москву в тот день, когда радио принесло радостную весть Совинформбюро о разгроме немцев под Москвой.

22 декабря Федор Шухов прибыл в Москву и, явившись в наркомат, с изумлением наткнулся на Микулина. Микулин же оказался в Москве совершенно неожиданно для себя.

20 декабря уполномоченный ГКО по заводу имени Сталина в Перми вызвал к себе и показал телефонограмму. Микулина срочно вызывали в Кремль, причем предлагали лететь самолетом.

Микулин в своем «понтиаке», привезенном из Москвы, отправился на аэродром. Дежурный сказал, что самолет из Казани прибудет минут через сорок. Но на летном поле дул такой леденящий ветер — градусник показывал минус тридцать восемь, — что Микулин в своем драповом демисезонном пальто через пять минут начал стучать от холода зубами.

Тогда дежурный, сжалившись над ним, приказал принести летную куртку, унты и шлем. Микулин, жалобно бормоча слова благодарности, радостно влез в летное обмундирование.

Сел самолет, не заглушая моторов. Преодолевая вихрь, поднятый винтами, Микулин быстро забрался в старенький грузовой «дуглас» и оглянулся.

Вдоль бортов тянулись откидные алюминиевые скамейки. В углу валялась куча чехлов для моторов, старый парашют и еще какие-то тряпки. Похоже, что он единственный пассажир, В самолете был зверский холод, и он решил зарыться в чехлы и парашют. Но едва он уселся на эту кучу, как услышал чей-то крик, явно не парламентские выражения, и из-под чехлов выглянула голова Туполева.

— Андрей Николаевич!

— Микулин, ты? Куда?

— В Москву! К Сталину вызывают. А вы?

— И я тоже. Ну, залезай ко мне, вдвоем теплее будет. А то ты мне на голову уселся.

Однако в Москву они не прилетели. Через полтора часа их разбудил пилот. Оказывается, Москва не принимает самолеты, и он решил садиться в Горьком.

В Горьком одновременно с ними сел и самолет со знаменитой летчицей Гризодубовой, также направлявшейся в Москву. Начальник аэродрома, смущенный таким количеством звезд авиации, которых пурга занесла к нему на летное поле, принялся звонить в обком партии. И вскоре у ворот аэродрома уже стояла «эмка», правда, без водителя. Но Микулин заявил, что он сам поведет машину. На заднее сиденье уселась Гризодубова, командовавшая в то время полком, ее адъютант, спереди сели Туполев и Микулин. Пристроившись к автоколонне, везшей снаряды на фронт, двинулись в Москву. Ехали они всю ночь, останавливаясь лишь у КПП. Утром они были в Москве и тут же отправились в Кремль.

В приемной у Сталина Микулин увидел Ильюшина, Микояна, Петлякова, Шахурина и несколько генералов ВВС. Явно предстояло важное совещание. Настроение у всех было бодрое — немцев от Москвы отогнали, и они продолжали отступать. Поэтому главные конструкторы уже вслух начали строить планы возвращения в Москву.

Вскоре Поскребышев пригласил их. Сталина Микулин не видел с самого начала войны и поразился заметной седине в волосах, мешкам под глазами и землистому цвету лица. Видно было, что первые полгода войны дались ему нелегко. Но привычки свои он не изменил. И одет был по-прежнему, и так же набивал в трубку папиросы «Герцеговина флор». В кабинете тоже изменений не произошло, если не считать портретов Суворова и Кутузова на стене. На совещании обсуждался вопрос об эффективности самолетов. В первую очередь речь шла об Ил-2. Появление этих машин оказалось для противника полной неожиданностью. «Летающий танк» оправдал себя. Однако в последующих воздушных сражениях немецкие летчики нащупали ахиллесову пяту у штурмовика: они заходили ему в хвост и беспрепятственно открывали огонь, поджигая деревянный самолет.

Слушая все это, Микулин только диву давался. Ведь еще более двух лет назад Ильюшин создал двухместный штурмовик. А его заставили переделать самолет на одноместный. Теперь, когда идет война, оказалось, что Ильюшин прав: предстоит снова посадить стрелка с пулеметом, защищающим хвост самолета.

Но появление на самолете стрелка с пулеметом плюс еще и боезапас для пулемета утяжелит дополнительно самолет на 150 килограммов. Это снизит скорость машины.

Сталин поставил задачу: форсировать мотор так, чтобы скорость модернизированного самолета не упала.

— И еще, — Сталин взглянул на Микулина, — мотор АМ-38 был сделан еще в мирное время и должен работать на высокооктановом бензине. Тогда его у нас хватало, теперь каждый литр на учете. Поэтому надо перевести двигатель на бензин с меньшим октановым числом.

После совещания Микулин поехал в наркомат и здесь-то с ним и столкнулся Федор Шухов. Микулин отлично понимал, что задание Сталина о форсировке мотора — дело крайне срочное. Очевидно, придется немедленно возвращаться, но уже не в Пермь, а непосредственно на завод в Куйбышев. И туда же перевести группу конструкторов из Перми. С другой стороны, завод полностью занят серийным выпуском моторов и сейчас там будет очень трудно проводить какие-либо экспериментальные работы. А то, что сделали в Перми, потребует долгих и сложных экспериментов. Хорошо бы сейчас организовать базу в Москве. Но это преждевременно. Сначала надо форсировать мотор и только после этого возвращаться к вопросу о создании новой экспериментальной базы.