Жена мертвеца

Зато думы в голове у Григория бежали поспешно, скакали испуганными зайцами во все стороны. Всё то, что отступило, что смыло счастье этих вот двух дней – и странный прилёт «Ракша», и слова махбаратчика про «кот на дубу мявкнет». И странное поведение старика Кондрата. Не только с тем, как он намудрил с приказными бумагами, спрятав от Варвары. Сейчас, пока размеренно шагал Лихо, покачивая спиной с пассажирами, все несуразности припомнились как-то разом. Ладно, в первый день, когда Григорий с пайцзой вломился – и то не Павел или Варвара решали царёва человека в терем пустить или на крыльце осадить, мол, жди, пока боярич тебя примет. Дальше Варвара, уходя гулять по городу – тоже Кондрата предупреждала, не Павла. И оговорка, мол, во время такфиритских походов спина к спине с отцом рубились. Не кровные ли братья они со старым Колычевым? Во время военных походов бывало, когда воины друг друга от смерти спасали, а кровь от ран смешивалась – и такое вот братство посильнее временами становилось, чем по отцу и наплевав на чины. Смерть она боярина и холопа не различает. Неладно чего-то в доме, если, уходя на войну, боярин присмотреть не младшего сына оставляет, а такого вот названого брата. И у Варвары не спросишь, даже если нелады какие-то у них с Павлом, всё равно он брат, а братьев не выбирают. Что тогда говорил Павел про отношения с отцом и сестрой? Интересные, похоже, творятся дела в боярском высоком доме.

Из размышлений вырвал голос Варвары:

– Странно. На нас смотрят как-то странно. На нас с Лихо с удивлением смотрели, с восторгом, с завистью. Некоторые боялись. А тут… С надеждой? Никогда такого не было.

Ответить Григорий не успел, Лихо повернул, и навстречу показалась почтовая станция, а при ней застава дорожной стражи. Такие поставили ещё при царе Фёдоре вдоль главных трактов, ямщикам лошадей менять, да и помощи получить, если ямщика лихие людишки догоняют. Десятник посмотрел на мамонта тоже с восторгом и с какой-то надеждой, зацепился за душегрею Варвары в цветах её полка, за зелёный жилецкий кафтан Григория:

– В столицу, служивые? Давно не были?

Варвара могла и не отвечать, но явно растерялась:

– В столицу. Несколько дней вот не были, мамонта смотрели. Ранило нас на ленте, вот и смотрели – здоров и можно уже обратно, или не пустят нас пока.

Про Григория вопрос уже не прозвучал, и так понятно. Хотя и мамонт у неё, но одну без охраны магичку не пустят.

– Добро. Удачи вам, и с Богом.

Отъехав от станции и заставы, Варвара и Григорий переглянулись, дальше он сказал:

– Там сразу на въезде с тракта на Рыночной площади дуб с котом, давай туда заглянем.

– Согласна. Надо понять, чего тут творится.

Раскидистый и могучий заклятый дуб, один из трёх на столицу, как раз высился посреди площади, которой заканчивался тракт и начинался город. По златой цепи туда-сюда ходил такое ощущение везде один и тот же чёрный, лохматый кот, заклятый волшебством ещё древней, «благодатной» царицы. Лохматый, вечно взъерошенный сибирский красавец-кот, он вышагивал, кося зелёный, круглый глаз на людей. С видом, будто не понимал до сих пор: как это так, его – и вдруг работать назначили? Кот глухо мявкнул, и цепь качнулась под ним, подняв шерсть дыбом, заорал снова – Григорий невольно поёжился, у кота вышел до отвращения противный звук – и начал говорить заклятые, царские слова человеческим уже привычным и дурным до ужаса голосом:

– С целью заботы о правоверных и православных и для сохранения царёвых сил, полки Лукоморского разряду отведены от городов Купчинка и Солёные шахты на более выгодные позиции…

– Они с ума, что ли, сошли там?! Да мы эти Солёные шахты такой кровью брали – и всё сдать? Какие выгодные позиции? Они же от Купчинки всю реку тогда теряют, а с ней и Чёрную заводь, там если верховья перекрыли, ниже по течению не удержать…

В глазах у Григория потемнело, перед глазами, как будто всё случилось минуту назад, встал «Ракш», с которого сгружали гробы. На белом мамонте будут везти гроб лишь в одном случае. Если сеча была настолько страшной, что погиб сам царский воевода и глава Думы – боярин Колычев.

– Гришенька, нам надо…

– Лихо давай бегом ставим в стойло – и к тебе. И не спорь, я иду с тобой.

Ещё издали стало ясно, что они поняли всё верно. Холодный осенний ветер трепал чёрную ткань, которой прикрыли ворота, и большой надгробный православный крест, прислонённый рядом. Варвара всю дорогу чуть ли не бежала, а сейчас у неё ноги разом стали мягкими. Наплевав, что подумают, Григорий подхватил девушку за талию: не зря, ощутив его руку, Варвара словно набралась сил и твёрдо смогла зайти на подворье.

Кондрат встречал их на пороге терема. И сейчас он первый раз выглядел именно что стариком, словно потеряв разом пару десятков лет:

– Кто? – резко выдохнула Варвара.

– Простите, боярышня. Не уберёг. Должен, должен был я с вашим батюшкой отправиться…

– Кто?!

– Батюшка ваш. Обманули проклятые еретики. Пока оба воеводы отдельно шли, сначала на Нур-Магомедова навалились, а потом и на батюшку вашего. С поля воеводу вынесли, да скончался он…

Варвара побелела и прошептала:

– А Серафим? А Евстафий? Что с ними?!

– Простите, боярышня… не знаю. Но надеюсь – живы ещё братья ваши. В том отряде, что из сечи вырвался, не было их. Но и среди убитых в списках нет. Может, в плен попали…

Дальше Григорий сгрёб Варвару в охапку и прижал к себе, пусть рыдает, уткнувшись к нему в грудь и под защитой его рук. Тем более никто не спорит… Наоборот, в глазах старого Кондрата одобрение и какая-то надежда.

– Мужайся, сестра… – раздался голос Павла, который, оказывается, как раз стоял в сенях, а сейчас тоже вышел на крыльцо.

Григорию показалось, что на несколько мгновений брат глядел на сестру и на Григория злым, недобрым взглядом? Но сейчас у него скорбное и очень доброжелательно настроенное лица.

– Не смей, Павел! Не смей их хоронить! Их не нашли, они ещё живы!

– Будем надеяться, сестра.

Опять такой скорбный и доброжелательный вид, что Григорий точно уверился: тот злой взгляд ему не показался. Как высокомерно Павел вёл себя что при первой их встрече, что во время второй в университете, старясь показать разницу и скудость ума собеседника – а сейчас и в ус не дует, как тот же самый жилец при всех его сестру обнимает.

Варвара так и стояла в шоке, потому за неё спросил Григорий:

– Тело батюшки покойного где? Сходить, простится, – и по наитию, негромко и так, чтобы слышал только старый Кондрат, шепнул: – Боярин не просто так вас оставил. Как вы ему спину в походах прикрывали, так и сейчас, чтобы вы спину в его доме и его дочери защитили.

И угадал. Взгляд старика буквально загорелся, Кондрат распрямился, словно вернул себе утерянный кусок жизни.

– В церкви домовой. Тебя, Варварушка ждали. Сходи, простись. И ты, сынок, давай, помоги боярышне нашей. Сходи с ней.

А Павел опять молчит и смотрит так, что и тени недовольства не кажет. Ни насчёт того, что старик в доме как у себя распоряжается, пускай и от имени Варвары, ни на присутствие Григория. Нет, и в самом деле неладно что-то в семье. И раз уж Кондрат открыто на стороне Григория, как уляжется всё – найти время, заглянуть да поговорить.

Далеко идти и в самом деле не пришлось. Бояре Колычевы имели дозволение от митрополита на обустройство домовой церкви, которая и была пристроена с обратной стороны дома. Здесь не было различия в званиях, общая горесть и смерть равняют всех. Разве что тело переодели в новый кафтан и остальную одёжку, да поработал хороший мастер по загробным делам. На лице покойного не видно было безобразных ужасов смерти, лишь величие и какая-то трогающая душу жалость разливались по бледно-белому лику, руки сложены на могучей, навек оледеневшей груди. Григорию вообще на миг показалось, что будто лежало во гробе не тело, а изображение его из чистого ярового воска вылитое. И негромкий голос священника, стоявшего рядом с кадилом и читавшего над гробом положенную молитву на отпевание.