Страница 61 из 115
(помнишь)
И в своем сознании Стоукс мог это увидеть: что-то черное, зловещее и ощетинившееся, что-то, что сочилось слизью и перемещалось на тысяче шустрых ног.
(ты помнишь?)
И он помнил. Боже, да, он помнил. Когда он был ребенком, там был заброшенный дом: квадратный, без окон, обычный. Он был заброшен лет тридцать назад и был серым, обветренным, наклонным. Когда дул ветер, он скрипел.
Это было нехорошее место.
Не ночью.
Ведь когда ты проходил мимо, ты бежал. Все дети так делали. Ты смотрел прямо перед собой и бежал. Ты не останавливался, ты не смотрел на него, потому что мог увидеть, как кто-то смотрит в ответ. Что-то сгорбленное, с красными глазами и когтистыми пальцами, что-то, что настигнет тебя в мгновение ока, что-то, что протащит тебя по этим гниющим полам и упрячет в какую-нибудь заплесневелую комнату, где оно сможет тайно поработать над тобой, пожирая твою детскую кровь и плоть, пьянея от сладкого молока твоего ужаса.
Все дети боялись этого дома.
Стоукс боялся больше, чем большинство.
И вот здесь... на дне мира, существо наконец-то выследило его.
Со смутным, сноподобным чувством реальности, он задавался вопросом, сколько детей оно съело за эти годы. Может быть, все те дети, которых они раньше сажали на молочные пакеты, стали его жертвами.
Да, да...
Скольких оно заманило в этот заброшенный, теневой склеп дома соблазном сладостей и сказочных призраков, все время скрывая свое истинное лицо, присев во тьме, прячась в заплесневелых, паутинных местах, выжидая чтобы напасть? Выжидая, чтобы показать свою огромную распухшую форму, свои многочисленные ноги и кровоточащие рты и мириады трупно-желтых глаз, наконец выскальзывая из какой-нибудь темной щели или гниющего чердачного прохода или подвальной сырости, как полуночное привидение из темного сундука фокусника... и ловя свою жертву.
Свою мягкую, розовую, молодую добычу.
Удерживая их своей скользкой, волосатой массой, воняющей болотным газом и гниющими листьями, пожирая страх и тонкие детские крики, своими многочисленными ртами, заполненные блестящими хирургическими иглами и капающими ядом булавками.
А затем... да, открывая эти теплые пакеты с вкусностями, пронзая и пронзая, жуя и высасывая, не оставляя ничего, кроме крошечных сломанных хэллоуинских скелетиков и лоскутов плоти, которые он сметал и сшивал в рваные одежды из кожи мальчиков и девочек всеми этими иглами, заточенными на детских костях...
Дрожа и потея, Стоукс пытался очистить свой разум.
Это было безумием. Он все еще спал. Ничто из этого не было реально.
Но... это было.
"Возьми себя в руки. Это только в твоей голове. Это опасно, только если ты веришь в это, если ты позволишь себе поверить".
Но действительно ли зверю требовалась его вера больше, чем вера требовалась топору, чтобы отрубить голову, или пуле, чтобы пробить череп? Да... нет... может быть.
"Чем больше ты веришь, - сказал ему десятилетний ребенок внутри, - тем оно сильнее".
Все дети знали это, и все взрослые притворялись, что это не так. Чем больше он боялся, тем оно было опаснее. Его вера заточила лезвие топора, который отрубил ему голову, и его вера была порохом, который вытолкнул пулю, которая просверлила его череп.
Но он боялся.
И это было реально.
И оно знало, где он находится.
Оно ждало там, шипя и капая, его желудки - потому что, да, у него их было много - рычали от мысли о том, что оно скоро сожрет. Как голодный человек, ожидающий вкусной еды, оно наслаждалось каждым моментом, скрежеща зубами и поглаживая раздутый живот, его желтые глаза были яркими и злобными. Теперь оно спускалось по лестнице, его многочисленные ноги перемещались и царапали железные ступени.
Потея и дрожа, горячий, холодный и еле живой, Стоукс открыл рот, чтобы закричать, но все, что вышло, было зажатым хрипом. Он был парализован. Он боролся, чтобы вернуть хоть какую-то чувствительность своим членам, немного крови к своим мышцам, но был вознагражден только тупым покалыванием в конечностях.
Существо хотело заполучить его.
Он мог видеть его сейчас.
Оно было черным, лохматым и длинноногим, когда пришло за ним. Не паук, а паукообразное существо, паук ужаса, чье тело не было телом паука, а только выглядело таким. Было огромным, раздутое тело состояло из оболочек десятков и десятков мертвых, высосанных детей. Его ноги были узкими костными решетками детских скелетов, обмотанных грязным шелком и склеенных паучьей слюной; брюшко состояло из лиц, лишенных плоти, которые стучали зубами и кричали.
Нависая над ним, рты открылись и застучали, игольчатые зубы готовы были уничтожить его, он чувствовал запах зеленой, сырой приливной гнили его дыхания.
"Стокс", - сказал голос.
Он посмотрел и увидел кого-то, стоящего в дверях котельной. Сначала он подумал, что это Гвен Кюри... потом он был уверен, что это Зут, а затем, возможно, Кэсси Мэлоун. Но это были не они. Это была другая женщина... ее образ расплывался, лицо бледное, как могила, глаза светящиеся желтым.
- Быстрее, Стоукс! Пока оно не добралось до тебя! - сказала она, и в ее голосе было что-то странное... он звучал так отчаянно, почти голодно. - Давай! Мы спрячемся! Оно нас не найдет!
Хотя он знал, что это неправильно, как и все остальное, он подбежал к ней, и она взяла его руку в свою, дряблую и теплую. Она потащила его по коридору, в кладовую. Захлопнула дверь.
- Что... - начал он.
- Шшшш! Оно тебя услышит...
Он присел в темноте, женщина прижалась к нему сзади. От нее исходил сильный, тревожный запах... бродящий, горячий... как от корзины слив, оставленной гнить в каком-то темном, сыром месте.
- Теперь все будет хорошо, - пообещала она ему гортанным шепотом. - Только ты и я...
Он не мог слышать зверя.
Он мог слышать только влажный чмокающий звук женщины, облизывающей губы.
Неровный, слизистый шум ее дыхания.
Только ночник рассеивал темноту. Стоукс мог видеть свою тень на стене и тень женщины позади него... он наблюдал, как она трансформировалась в какую-то скрученную, гротескную форму, волосы извивались, как змеи.
Вот тогда он понял, что его обманули.
Женщина рассмеялась с тайным весельем.
Стоукс кричал не больше секунды, прежде чем ее зубы разорвали его горло, и она искупалась в его крови.
16
14 МАРТА
УТРО.
Конечно, можно было называть это как угодно, но утро было в лучшем случае понятийным термином, как только началась зима.
Ветер пришел ночью, иногда чуть громче скорбного шепота, а иногда, как рев тайфуна, наметая снег четырех и пятифутовыми сугробами, упаковывая его в белый, бесшовный барьер вокруг купола Полар Клайм, затапливая хозяйственные постройки и жилые ангары и превращая маленькие рыбацкие хижины и теплые хижины в песчаные дюны, черные флаги которых развевались на ветру.
Койл встал рано, потому что, когда ты был поваром, так оно и было. Когда другие отдыхали, ты работал. Он выкатился из постели, слушая непрекращающееся гудение увлажнителя воздуха. Уставился на гобелен из инея, лежавший на стенах, просто думая, думая. Позволяя всему этому вернуться к нему, всему плохому, что стало реальностью в этом году. И когда это произошло, он был благодарен за те первые несколько сонливых моментов, когда он ничего из этого не помнил.