Мученик

Рыцарь покачал головой от лёгкого раздражения.

– Я не могу говорить за Ковенант.

– Не можете. – Я склонил голову в знак согласия. – Им придётся самим говорить за себя. – Я замолчал и повернулся к Эвадине, увидев, что она перестала, наконец, сердито смотреть на своего отца. Приподняв бровь в невысказанном вопросе, я получил в ответ краткий кивок. С самого её исцеления от рук Ведьмы в Мешке в наше взаимодействие добавилась способность бессловесного понимания. И только что она дала мне разрешение вести переговоры от её лица.

– Вот почему, – сказал я, снова поворачиваясь к сэру Альтерику, – принятие условий короля Томаса произойдёт не здесь, и не в Куравеле, а в Атильторе, священнейшем городе, где Совет светящих также подпишет эти договорённости и признает Помазанную Леди в качестве Воскресшей мученицы. А чтобы удостовериться в понимании советом того почитания, которым пользуется леди Эвадина среди простолюдинов, она отправится туда со всей своей ротой и со всеми, кто пожелает присоединиться по пути.

– Вы собираетесь пойти на Атильтор с армией керлов? – тон сэра Альтерика выдавал нотку ошеломлённого испуга, но я отметил в нём и толику уважения. Этот человек ценил работу тактического разума.

– Мы собираемся поддержать стремление короля к мирному завершению этого печального дела, – ответил я. – Когда Воскресшая мученица под крики тысяч людей войдёт в самый священный город Альбермайна, и её поприветствует сам король, все узнают, как сильно он ей благоволит. И после этого только глупец станет утверждать, что он когда-либо мог пожелать ей зла.

Сэр Альтерик вздохнул и наклонился, чтобы поднять свой меч с покрытой инеем травы.

– Этот человек говорит от твоего лица? – спросил он Эвадину, застёгивая пояс.

– Отец, он пользуется моим доверием, – ответила она, – потому что заслужил его. Ты передал нам королевские условия, и ты слышал мои. Завтра ты уедешь из этого леса и передашь их королю и Совету светящих. Через месяц они найдут меня в Атильторе, со всей моей ротой.

Она кивнула мне, что пора уходить, и уже развернулась, но замерла, когда отец крикнул нам вслед:

– Знаешь, как рыдала бы из-за этого твоя мать?

Эвадина резко остановилась, и я заметил сердитые слёзы в её глазах, когда она поворачивалась к нему. Она ответила хрипло, но достаточно громко, чтобы он услышал:

– Ты заставлял её рыдать куда больше, чем могла бы я. А теперь убирайтесь отсюда, милорд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Алундия, – с непроницаемым лицом сказал Уилхем. – Вот куда хочет отправить нас король. Я бы все деньги поставил на это, если б они у меня были.

Мы ехали в полусотне шагов перед колонной, высматривая угрозы на дороге и в окрестностях. За три дня до этого рота Ковенанта выбралась из Шейвинских лесов и теперь ехала по Королевскому тракту на восток. Как раз в это время наша численность выросла ещё на пару сотен пылких душ, поскольку новости о марше Помазанной Леди разносились по всем городам и весям. И моя радость от их присутствия была бы сильнее, если бы захватить с собой припасы догадалась не только горстка из них. Большинство также не подумало принести какого-либо оружия. Я часто замечал, что избыток веры идёт рука об руку с недостатком здравого смысла.

– Ты там бывал? – спросил я, дёргая поводья коня, который отвлёкся на куст можжевельника. Для боевого коня – из тех, что мы захватили у роты Короны в замке Амбрис – Ярик был нормальным зверем, но думал в основном животом. Я ещё не научился, как Уилхем, легко управляться с лошадьми, и потому, чтобы удерживать на дороге постоянно голодное существо, приходилось усердно работать поводьями.

– К сожалению, да. – От воспоминаний гримаса Уилхема стала ещё мрачнее. – Местами там красиво, но местами ужасно сухо и пыльно. Хотя к качеству их бренди не придерёшься. Оно там намного привлекательнее людей. Если ты думал, что жители Фьордгельда капризные, то по сравнению с алундийцами они покажутся покладистыми. Есть старая поговорка: если хочешь начать драку, запри алундийца в комнате с зеркалом.

– Так значит, они любят враждовать?

– Любят, хотя не так сильно, как отыскивать предлоги подраться с соседними герцогствами, и Ковенант обычно в сердце любой розни.

Я вспомнил, как Тория рассказывала мне о южной разновидности веры Ковенанта, и об её отличиях от ортодоксальных обрядов, которые мне казались незначительными, но не ей. Мысли о Тории вызвали привычный укол боли, и я с теплотой внутренне содрогнулся, представив, что слетело бы с её грязного языка от всего этого начинания. «Кучка обманутых ебланов марширует, чтобы сдохнуть нахуй на ступенях величайшего святилища Альбермайна. Может, кто-нибудь потом нарисует охуенную картину: Резня Тупиц».

Улыбка, игравшая на моих губах, быстро померкла, как только я понял, что Тория никогда бы не задержалась настолько, чтобы поделиться таким суждением. Даже если бы она не села на корабль в Фаринсале и не отправилась на поиски сокровища, о котором мы так долго мечтали, я знал, что она ни за что не согласилась бы маршировать с нами, особенно если бы оказалось, что конечной точкой назначения является Алундия.

– Значит, очередной бунт? – предположил я. – Мне-то казалось, что даже самые капризные люди к этому времени устали от войны.

– Неужели? – Губы Уилхема сложились в сардонической ухмылке, и он многозначительно оглянулся через плечо на длинную колонну, змеившуюся по дороге. – По-твоему, они устали? Нас уже почти семь сотен, и все хотят сражаться и умереть, поскольку верят, что женщина восстала из мёртвых, дабы поведать им, как разочарованы в них Серафили.

Мне не понравилась горькая, обвинительная нотка в его голосе, как и вызванные тревожные мысли.

– Ты ведь так и не сказал ей? – тихо спросил я, хотя поблизости не было никаких ушей. Приверженность Уилхема Ковенанту нельзя было назвать глубокой. На стороне Эвадины его удерживала любовь к единственному живому другу, и я знал, что из-за этой любви с каждым днём ему всё труднее переносить наше совместное предательство и молчание.

– Ты и правда думаешь, что она бы потерпела любого из нас в этой роте, если бы я сказал? – Он иронично усмехнулся. – Воскресшая мученица узнаёт, что она вовсе не такая, и на самом деле обязана жизнью колдовским манипуляциям каэритской ведьмы. Нам бы повезло, если бы нас просто повесили на ближайшем дереве.

Хотя я сомневался, что реакция Эвадины включала бы в себя убийство, но всё же перспектива того, как она узнает горькую правду, меня совсем не привлекала. После переговоров с сэром Альтериком её настроение улучшилось. Она возобновила ежевечерние проповеди, которые стали отличительной особенностью, когда рота была молода, а мы маршировали к Полю Предателей. Теперь же Эвадина проповедовала перед ещё более увлечённой публикой. Я видел, как питала её сердце возможность быть услышанной настолько внимательной паствой, и она не желала ничего, что могло бы испортить её настроение. Однако курс, которым она нас вела, был далеко не ясен, и кто знает, какое настроение её охватит, если он окажется пагубным?

– Может быть, это ловушка, – произнёс я. – Короли не любят, когда их унижают, и, подозреваю, Ковенант предпочитает, чтобы его мученики оставались мёртвыми.

Уилхем улыбнулся одной из своих обаятельных улыбок, пускай и цинично изогнув губы.

– Мой пишущий друг, несмотря на весь твой ум, ты упускаешь одну фундаментальную истину. – Он повернулся в седле и кивнул в сторону высокой фигуры Эвадины во главе колонны. На марше она всегда носила доспехи, которые не переставали блестеть, каким бы затянутым ни было небо. – С самого её… восстановления, во всех смыслах, какие только имеют значение, она и есть Ковенант. Хотя… – он нахмурился и посмотрел на дорогу впереди, – пока ещё не известно, понимают ли это старые пердуны в совете.