Мученик

Я содрогнулся, плотнее натянул плащ и заметил, что Эйн напевает во время работы. Голос у неё был приятный, от природы мелодичный, и мычание периодически сменялось короткими стишками. Обычно то были бессмысленные частушки, безо всяких намёков на что-либо, кроме рифмы, но сегодня в её песне содержалась капелька смысла:

– Так прощайте же все, мои сёстры, и братья, – пела она. Мелодия казалась необычной, но приятно печальной. – Прощайте же все, братья по стали…

– Что это? – спросил я, и Эйн подняла взгляд от пергамента.

– Всего лишь песенка, – сказала она, пожав плечами. – Я пою, когда работаю.

– Ты сама её сочинила?

– Я сочиняю все свои песни. Всегда сочиняла, с самых малых лет. Маме нравилось, когда я для неё пела. – Её лицо немного омрачилось. – Когда я пела, она не так злилась, поэтому пела я много.

Я махнул рукой на пергамент:

– Запиши её, ту, что ты сейчас пела.

Она с сомнением нахмурилась:

– Я не знаю, как записать все слова.

– Я тебе покажу.

Сначала её рука двигалась ещё нерешительнее, но вскоре стала увереннее, по мере того, как Эйн всё больше нравилось занятие – она писала строчки и тут же напевала их:

– Ведь сюда мы пришли накануне сраженья, и знаю, что здесь моя решится судьба…

– Это всё? – немного погодя спросил я, когда она заполнила стихами весь лист пергамента.

– Во всяком случае всё, что я придумала.

– И как ты её назвала? Хорошей песне нужно название.

– «Боевая песня», потому как я начала её петь сразу после Поля Предателей.

– Немного банально. – Я взял у неё пергамент и перо и приписал над стихами название, хорошенько украсив буквы.

– Судьба Воина, – прочитала Эйн и поджала губы, как бы сдерживая презрительность.

– Это поэтично, – сказал я чуть раздражённо, что ей вроде бы показалось забавным.

– Как скажешь.

Хмуро глядя на её озорную улыбку, я раздумывал, разумно ли будет упрекать её, но быстро забыл об этом, услышав из-за деревьев голос, выкрикнувший моё имя. Вскоре появился юноша с раскрасневшимся лицом, который так спешил к нам, что запнулся за корень и чуть не грохнулся ничком. Как и многие бывшие послушники просящих, вставшие под знамёна Эвадины, Эймонд Астьер был скорее городским ребёнком, а не деревенским. Эти увлечённые, но часто беспечные юнцы обычно передвигались по своему новому лесному дому с неуклюжестью, рождённой страхом в той же мере, в какой и непривычкой.

– Мастер Писарь, – задыхаясь, поприветствовал он меня, а когда вдобавок поклонился, я едва не вздохнул от усталости. Несмотря на мой невысокий ранг, многие новоприбывшие норовили оказывать мне подобные почести, и я уже перестал просить их прекратить. – Помазанная Леди просит вас прийти.

В его голосе слышалась безотлагательность, а ещё небольшая дрожь, выдававшая некоторый страх. Эймонд был всего на пару лет младше меня, но всё же, когда он выпрямился, его гладкое безбородое лицо казалось очень юным, а глаза часто моргали, как у новобранца перед битвой.

– Беда? – спросил я, возвращая пергамент Эйн.

– Разведчики с востока докладывают, – сказал он, глянув на Эйн, и снова посмотрел на меня. На меня произвело впечатление, что, несмотря на страх, он умудряется отвлекаться на симпатичную мордашку. Впрочем, радость его испарилась, как только он продолжил: – Они идут, мастер Писарь. Солдаты короля.

***

– И вы уверены, что все они люди короля?

Судя по тому, как услужливо кивнул Флетчман в подтверждение, я решил, что Помазанная Леди впервые обращается к нему непосредственно. Этот крепкий мужик явно обладал немалым опытом, и был браконьером – судя по грубой, добротной одежде и ясеневому луку, – но всё-таки под взглядом Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн он съёживался, словно застенчивый ребёнок.

– Сколько? – спросил Суэйн.

– Я насчитал сотню, сержант-просящий, – ответил Флетчман. – Само собой, это может быть всего лишь авангард. Мы решили, что лучше донести весть, чем ждать. Они разбили лагерь у сада Шрайвера, отсюда миль восемь.

– Лагерь? – спросил я, нахмурившись от удивления.

– Именно, мастер Писарь, – сказал мне браконьер намного менее уважительным тоном, зато куда более свободным. Разбойники легко распознают своих. – Хотя, как по мне, это странно. Разведчиков не выслали, и следов не искали. И не привели охотников или собак. Только сотня всадников под тремя знамёнами.

– Три знамени, – повторила Эвадина. Говорила она тихо, но в следующих словах мне послышалась нотка тревоги. – Опишите их, пожалуйста.

– Выше всех королевское знамя, миледи. Две большие золотые кошки. На втором – чёрная роза на белом фоне. Третий – всего лишь вымпел в красно-синюю полоску.

Я видел, как Эвадина с Уилхемом переглянулись, услышав описание второго знамени, отлично им известного. Я тоже его знал, поскольку видел после битвы на Поле Предателей в тот день, когда на самом деле началась легенда о Помазанной Леди. А ещё в тот день ей в руки передали друга её детства и аристократа-предателя Уилхема Дорнмала, которого привёз рыцарь со щитом, украшенным чёрной розой на белом поле.

– Красно-синий вымпел – это флаг перемирия, – сказала Эвадина Флетчману. Она улыбнулась и пожала ему руку, а тот немедленно от её прикосновения рухнул на одно колено. – Прошу вас, сэр, не надо, – сказала она ему. – Только принцы требуют таких формальностей. Поднимайтесь, и благодарю вас за отличную службу сегодня. Ступайте и отдохните.

– Значит, перемирие, – сказал Уилхем, когда разведчик ушёл, не поднимая головы, несмотря на указание Эвадины. – Со стороны короля Томаса умно из всех рыцарей послать именно его.

– Умно, – согласилась Эвадина после того, как по её челу промелькнула тень недовольства. – Или жестоко.

– Сотня рыцарей – внушительная сила, – сказал Суэйн. – Но мы можем с ней справиться, если придётся.

– Если там только они, – заметил я, внимательно посмотрел на Эвадину и добавил: – Если это приманка, то она отлично сработала.

– Мастер Писарь, вы полагаете, будто я собираюсь слепо отправиться в этот лагерь? – спросила Эвадина, изогнув бровь.

– Я полагаю, что король, или его советники, неспроста отправили единственного рыцаря, которого вы наверняка пощадите. Но, раз они явились без гончих, это хороший знак. И означает, что они действительно хотят поговорить.

– Мы убили в замке Амбрис очень много людей короля, – сказал Уилхем. – Вместе с их рыцарем-командующим, который лишился жизни, приводя в исполнение законы Короны и Ковенанта. Такое сложно простить.

– Лорду-бунтовщику или разбойнику из простолюдинов – возможно, – ответил я, не отводя глаз от Эвадины. – Но не Воскресшей мученице.

Эвадина скрестила руки и опустила голову. Она была одета в простые хлопковые штаны и рубашку, которые носила без доспехов, и накидка из медвежьей шкуры на плечах укрывала её от холода. Лицо казалось по обыкновению бледным, но теперь я хорошо его изучил и видел дополнительные признаки усталости: чуть натянутый рот и розоватый оттенок глаз говорили о бессонной ночи, или, во всяком случае, о беспокойном сне. Поэтому я задумался: может, ей тоже снились кошмары, и если да, то видела ли она стервятников?

Наконец я увидел, как напряглись её губы, что говорило о принятом решении – этот знак я тоже уже выучил и хорошо различал. Её решения могли означать жизнь или смерть для всех нас.