Мученик

Я всё так же занимался своими обычными делами – обучал Эйн, вёл ротные журналы, тренировался с Эймондом и остальными гвардейцами. А ещё, при любой возможности, проводил время со своим новым конём. Этот зверь во многих отношениях производил лучшее впечатление, чем Ярик. Его шкура была по большей части белой, кроме пепельно-серых бабок, и потому я назвал его Черностоп. Чем больше я узнавал его характер, тем больше понимал, что имя Сноб подошло бы ему лучше, поскольку надменности ему было не занимать. Кто-то сочтёт абсурдным желание приписывать себе способность оценивать лошадей человеческими мерками, но я по-прежнему уверен, что Черностопу было свойственно предубеждение по отношению к людям керлского происхождения.

– Вот, держи, – сказал я как-то утром, протягивая горсть овса к его морде, а он в ответ только фыркнул. И ещё продемонстрировал особое презрение, поняв голову и отводя глаза. И только когда я поставил мешок овса на пол конюшни и отошёл, он соизволил поесть. Мои подозрения подтвердились, когда позднее я увидел, как он с радостью ест каштан из ладони Уилхема. Но всё же Черностоп разрешал мне себя оседлать и проехаться на нём по двору раз в несколько дней. Другое дело – останется ли он таким же податливым и во время битвы.

– Давай, – пробормотал я наутро шестого после вылазки дня, протягивая морковку к его губам. Мало кто из лошадей может удержаться от морковки, но Черностоп, похоже, намеревался считаться одним из таких. – Ешь, упрямая свинота, – настаивал я, пытаясь запихнуть лакомство в его непокорный рот; безрезультатно.

Тогда я принялся сам есть морковь, многозначительно причмокивая, а Черностоп отвернулся, демонстрируя равнодушие, и тут снаружи раздался шум поднятой тревоги. Рота предпочитала барабаны, а не горны, и те зазвучали настойчивой двойной дробью, призывавшей всех строиться.

– Ой, да как хочешь, – сказал я Черностопу, бросив недоеденную морковь ему в кормушку. – В любом случае у тебя скоро будет новый наездник.

Увидев, что подняли вымпел роты, который теперь развевался под королевским штандартом на башне, я побежал на холм. Эвадина, Уилхем и Суэйн уже стояли на башне, когда я туда поднялся, и все смотрели на восточную равнину.

– По крайней мере, теперь мы знаем, чего ждал лорд Рулгарт, – сказала Эвадина. С одного взгляда на воинство, собравшееся на равнине, мне стало ясно, что эти силы куда больше той численности, которую мы приписали ранее лорд-констеблю. Глядя на армию противника, всегда нелегко определить точную численность, поскольку разум в такие времена стремится к преувеличению. Передо мной развернулась впечатляющая военная сила, расставленная в шахматном порядке: ровные шеренги воинов, менее стройные колонны Присягнувших, нестройные кучки лучников и скачущие по флангам рыцари. В центре всего этого располагался небольшой контингент верховых аристократов под развевающимся знаменем: чёрный медведь самого герцога Алундии.

– Пожалуй, тысяч десять? – предположил Уилхем.

– Больше, – проворчал Суэйн, и добавил с плохо скрываемыми нотками горечи в голосе: – В других-то местах им заняться нечем…

Сложно было упрекнуть его за такие слова. Лорд Рулгарт не начинал штурм наших стен и не сооружал осадных машин по одной простой причине: в этом не было необходимости, ведь его брат направлялся сюда со всей мощью алундийской армии. Герцог смог привести все свои силы к нашему порогу, а это значит, что никакое королевское войско не угрожает его границам. Рота Ковенанта совершенно одна в этом предприятии.

– Что это? – спросил я, когда взгляд упал на то, что поначалу я принял за обоз, направлявшийся к задней части алундийского войска. Когда он подъехал, я различил, что на самом деле это один длинный фургон – оригинальное изобретение со множеством колёс, запряжённое упряжкой из двенадцати лошадей-тяжеловозов. Фургон вёз нечто крупное и длинное, укрытое парусиной, хотя Уилхем быстро опознал, что под ней лежит.

– Так значит, мы всё-таки встретимся с машиной, – сказал он с натужной весёлостью. – Просто не с такой, какую ожидали.

Роты разделились, пропуская длинный фургон, который направился к центру воинства – погонщики остановили лошадей возле герцогского отряда. Извозчики спешно убрали полотна парусины, открыв длинный толстый ствол недавно срубленной и очень старой сосны, подвешенной на цепях к деревянной раме. На конце было прикреплено железное приспособление, напоминавшее голову барана, которую венчали огромные рога. Я сомневался, что наш подвесной мост, несмотря на всю крепость его конструкции, переживёт хотя бы один удар этой штуки, да и стены тоже.

Едва таран полностью открыли, крупный мужчина в ярко сияющих доспехах взял герцогское знамя и поехал вперёд. Когда рыцарь остановил коня перед передней шеренгой, армия хором приветственно закричала. Он поднял руку, взглянул на их ряды, и они погрузились в выжидательное молчание. Он не произносил речей, не увещевал и не ободрял, а только трижды вскинул знамя вверх, и войско с каждым взмахом выкрикивало в унисон:

– За свободу! За веру! За Алундию!

Штурм начался сразу же, как только Оберхарт Колсар, герцог Алундии, опустил знамя и развернул коня в сторону замка. Забрало его шлема было поднято, но я не мог различить черт его лица из-за расстояния, и к тому же отвлекала армия, готовившаяся к битве. У меня осталось впечатление о бородатом мужчине с суровым лицом, который, не мигая, вызывающе смотрел на башню, где стояла Помазанная Леди. Он оставался на месте, его армия струилась вокруг него, подняв лестницы над головами, а голоса повторяли всё тот же резкий крик:

– За свободу! За веру! За Алундию!

– Миледи, – проговорил я, повернувшись к Эвадине, и увидел, что её лицо застыло раздражающе спокойной маской, лишённой какого-либо интереса. Я стиснул зубы, чтобы не вылетело неблагоразумное ругательство, и заставил себя вежливо, хоть и кратко, попросить: – Будете так любезны, дайте, наконец, разрешение зажечь маяк.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Одно из самых необычных наблюдений человека, имеющего богатый военный опыт, заключается в том, что, столкнувшись с неизбежностью собственной смерти, люди зачастую говорят самые приземлённые вещи.

– Ох, дерьмище, – такие слова слетели с губ присягнувшего, стоявшего на лестнице, прямо перед тем, как мой меч опустился и разрубил его череп. Никаких последних презрительных заявлений. Ни выкриков имени возлюбленной, ни мольбы Серафилям принять его душу. Слова, которые этот несчастный пронесёт через Божественные Порталы в Вечное Царство сводились к «Ох, дерьмище». Выражение его лица прямо перед тем, как вонзился меч, тоже не отличалось глубиной: брови чуть приподнялись, и губы чуть скривились. Лицо человека, который потерял небольшую ставку, а не всё своё будущее. Но он потерял всё, и моя рука не дрогнула, нанося удар. Битва – это упражнение на выживание, а не на достижение славы, и желание цепляться за жизнь вычищает любые колебания перед смертельным ударом.

Моя немногословная жертва соскользнула с лестницы, словно кулёк с тряпьём, свалив двоих, карабкавшихся следом. Все трое приземлились в ров. Один из упавших быстро выбрался и побежал в укрытие из деревянных панелей, которые алундийцы выставили для защиты от наших арбалетов. Второму не так повезло – получив арбалетный болт в спину, он соскользнул обратно к человеку с раскроенным черепом, в растущий ковёр тел, устилающий дно рва.

– Поберегись, Писарь, – предупредил Суэйн, схватив меня за наплечник, и оттащил обратно за зубец стены, а в воздухе у моей головы просвистела вергундийская стрела.