Лицо с обложки

Кроме адвоката меня навещал следователь. Я отвечала на его вопросы, затем забывала, о чем рассказывала, и, когда он снова приезжал, начинала рассказывать заново. Наверное, я его вымотала, потому что в последнее время следователь запропал. Я могла бы рассказать следователю все и незамедлительно, но — Герман! Мысль о Германе держала меня за язык. Сначала предупрежу Германа, решила я, пусть уезжает, а потом во всем сознаюсь.

День пятидесятый после пожара

Я шла на поправку, и постепенно, в гомеопатических дозах, мне стали давать правду. Когда я и трелила близнецов разыскать Германа, братья переглянулись со смущенным видом.

— Тетка, ты знаешь…

И я все поняла.

— Что, он умер? Погиб на пожаре?

— Мы тебе ничего не говорили, о’кей? — предупредил Ваня. — Доктор нас убьет.

Смерть Германа не потрясла меня — то ли я утратила способность потрясаться, то ли… Мне вдруг показалось, что о смерти Германа я знала давно, только забыла…

Кнутом и пряником я вытянула из братьев правду. Германа обнаружили в том же хозблоке, где, по версии автора поджога, я должна была сгореть синим пламенем. Его лишили жизни гуманно: застрелили. Почему меня не отправили следом за ним тем же экспрессом? Загадка. Хотели заставить меня помучиться? Тогда им это удалось…

Почему я говорю «им»? Ведь мой несостоявшийся убийца был схвачен недалеко от места преступления. Им оказался бывший телохранитель моего мужа. Грушевского задержал милицейский патруль, когда он улепетывал через лес к своей машине, спрятанной неподалеку от дома Германа. При аресте он оказал сопротивление, чем усугубил и прочее… В настоящий момент мой убийца дожидался окончания следствия в Бутырском следственном изоляторе. Это были факты, с которыми мне следовало смириться и жить.

Мотивы убийства следствию долго искать не пришлось. Следователь располагал вещдоками, свидетельствующими о моих близких отношениях с Германом. Об этом мне донесли близнецы, всезнающие. как все подростки. Я догадалась, что к следователю попали те самые фотографии, которые незадолго до несостоявшейся кончины я, то есть Зоя, намеревалась сжечь. И вряд ли что-то еще, кроме фотографий, иначе бы следователь все обо мне узнал. Кто-то, прежде чем подкинуть компромат, отфильтровал улики.

Но если с мотивом все было ясно, то заказчик убийства оставался тайной. Близнецам понравилась новая игра: наперебой угадывать всевозможные версии преступления. Сидя рядом со мной в палате, они едва не ссорились, споря, кто и почему пытался таким способом меня убить… Слушая их, я порой не понимала, жива я или нет? Версии следствия мы не знали, но, по мнению близнецов, покушение на меня было делом рук Бориса. Муж ревновал меня, следил за мной, а когда узнал, что я собираюсь его бросить, приказал своему бывшему телохранителю расправиться с женой и ее любовником…

Поскольку я выжила, адвокат Бориса стремился изо всех сил внушить мне веру в крайне широкие взгляды моего мужа на такие устаревшие понятия, как супружеский долг и супружеская верность. Со слов адвоката выходило, что Борис скорее бы свечку держал над ложем любовников, а уж такое средневековье, как ведро с сборкой на голову! Фи…

— Почему же средневековье? — ответила я. — Совершенно нормальный, мужской поступок. Я его очень понимаю.

Адвокат зеленел, как тропический овощ авокадо…

— К тебе авокадо пришло, — мстительно объявляли близнецы, завидев знакомую лысину в конце коридора.

Каждое посещение адвоката напоминало древнерусскую засылку сватов: у вас товар, у нас купец, ясный сокол, свет Борисушка!

Верила ли я сама в то, что Борис пытался меня убить? Не знаю… А Саша Грушевский? Неужели это он хладнокровно запер меня и бросил в разбитое окно подожженный моток пакли? Неужели он стоял и слушал мои крики? Неужели Борис правда его подкупил, заставил?… Или Роберт? Неужели Роберт отомстил за отказ таким изысканно-жестоким способом?

Я пыталась это вообразить, но не могла. Во мне умерли чувства, словно выгорели. Даже к боли я стала относиться равнодушно, как к обыденному фону моей жизни. Но постепенно сквозь слой пепла стали пробиваться первые слабые ростки интереса к жизни. В голову пришел вопрос: каким образом я сумела выбраться из полыхающего хозблока?

Времени для раздумий имелось в избытке. Память понемногу возвращалась, но последнее, что я помнила, — как в разбитое окно хозблока влетела шаровая молния и как голубые язычки пламени заплясали по бетонному полу… Как же я смогла выбраться, если дверь хозблока снаружи закрыли на широкий засов? Прибывший на анонимный вызов наряд милиции нашел меня, лежащую без чувств, в дальнем сугробе возле дома. Рядом со мной валялась обгоревшая мужская куртка. Двери хозблока были нараспашку, внутри полыхал крематории. Я обгорела, но не до костей, даже глаза остались целы.

Самостоятельно выбраться я не могла, разве что в беспамятстве прыгнула в разбитое окно, в чем сама очень сомневалась, потому что лужа пылающей солярки отрезала меня от окна еще в начале пожара… Меня кто-то спас. Кто? Сам поджигатель? Попугал, пожалел и выпустил… А зачем ему это надо? Чтобы я увидела его лицо? Врач говорил: судя но тому, что я осталась жива, сразу после спасения мне делали искусственную вентиляцию легких, по методу рот в рот. Опять же кто? Патрульные милиционеры от благородной миссии моего спасения наотрез открещивались.

Было и еще кое-что странное в этом и без того запутанном происшествия. Как в руки следователя попали материалы слежки Грушевского за мной? Я точно помнила, что не взяла с собой саквояж, когда вышла из машины. — ведь когда на меня опрокинулось ведро с соляркой, обе мои руки были свободны. Я помню это очень четко, потому что вытирала лицо шейной косынкой… Значит, саквояж остался лежать в машине, на переднем пассажирском сиденье. Логично предположить, что он достался убийце, который разбил стекло машины и украл его. Близнецы донесли, что во время задержания у Грушевского при себе ничего, похожего на желтый кожаный саквояж от Tod’s, не оказалось… И еще не разузнали, что Грушевский тоже здорово обгорел, хотя и не так здорово, как я… И видели в этом торжество справедливости. Я же…

Затруднялась по сему поводу сказать что-либо. Самым странным и необъяснимым мне казалось то, что никто так до сих пор и не узнал, кто я такая на самом деле: ни следствие, ни муж, ни новые родственники… Если следователь располагал содержимым саквояжа, то у него должны были быть записи моего разговора с Германом, то есть следователь должен был знать обо мне все… А между тем самого-то главного он обо мне не знал! Возникало ощущение, что следствию подбросили только фотографии. Для чего? Придать мотив убийству.

Мне очень хотелось вспомнить, как я выбралась из огня на улицу, кто меня спас? Но вот ведь парадокс: всю жизнь Зоя Гедройц просила свой мозг отключить тот кусочек памяти, где прятались мучившие ее воспоминания. Теперь я упрашивала свое серое вещество, как Гюльчатай: «Покажи личико!» — но черная паранджа над памятью не поднималась. Я не могла вспомнить лица своего спасителя.

День шестидесятый после пожара

Итак, май цвел сиренью и гремел грозами. Борис изнемогал под тяжестью свалившихся на него уголовных обвинений. Лысый адвокат пытался втемяшить мне, что его клиенту присущи широкие взгляды на супружескую верность. Мой несостоявшийся убийца Грушевский парился на нарах следственного изолятора. Герман пребывал в вечности. А меня из палаты интенсивной терапии ожогового центра переместили в частную клинику пластической хирургии…