Страница 191 из 242
Глава 36: Василий Петрович не отвечает
Автобус скрипнул дверью и уехал, оставив после себя полоску красного света, которая тут же погасла, как язык, втянутый в темноту. Николай стоял на краю улицы, вцепившись в ремень сумки, будто в поручень, которого уже нет. Ветер бил в лицо мелким снегом — тот не кружил, не ложился красиво, а бил, как пыль от растёртого стекла.
Улица перед ним была кривая, как после запоя: дома нависали, вросшие в землю, и казались не жилыми, а запечатанными. Единственный фонарь мигал с регулярностью испорченного кардиостимулятора. Воздух пах несвежим углём, мокрой тряпкой и чем-то сырым, будто гнило нечто большое и забытое под землёй.
Николай шёл, пригнув голову, считая шаги. По привычке. В ушах звенело от ветра, в кармане — блокнот. Варежку он заметил сразу: детская, малиновая, с белой полоской. Лежала, как будто кто-то аккуратно положил её на порог — не уронил, а предложил. Снег на ней лежал нетронуто, как пепел.
«Кто-то её сюда положил. Кто-то хотел, чтобы я это увидел».
Фасад дома трескался, штукатурка отходила кусками, образуя на стенах узоры, похожие на росписи — будто кто-то пытался заделать дыры заклинаниями. Подъезд вонял старым грибком. Краска облезла до металла, почтовый ящик был пуст, но звякнул, когда Николай случайно задел его сумкой. Он вздрогнул.
– Василий Петрович, – сказал он себе под нос, как бы подтверждая, что это всё — не сон.
Он подошёл к двери, постучал. Три удара. Коротких. Отдающихся глухо, как в пустой коробке. Дверь была приоткрыта. Николай затаил дыхание.
– Василий Петрович? Это Николай, из библиотеки! – голос прозвучал тише, чем хотелось. Даже он сам его едва услышал.
Дверь, ведущая в коридор, скрипнула, будто у неё были кости. Николай шагнул вперёд и сразу понял — воздух здесь другой. Не затхлый, не пыльный — никакой. Как будто в этой части дома нет обмена веществ, как будто сама среда умерла и держится только формой. Он прислушался. Ни тика часов, ни капели, ни скрипа пола. Ни дыхания. Даже его собственное — будто вата во рту.
Фонарик выхватил пятно на полу. Пепел. Сухой, серый, и слишком правильно выложенный. Круг. Ровный, математически чистый, как нарисованный циркулем, только из пепла. В центре — книга. Не его. Не библиотечная. Она была раскрыта. На единственной странице.
Обложка серая, ворсистая, как старая кожа. Без надписи. Страница белая, будто новая, но с жирным росчерком: «36. Василий Петрович. Без следа. 22:18».
Он поднял руку. Часы на запястье показали ровно 22:18. Стрелки застыли, как будто засмотрелись.
– Нет... – прошептал он. – Я же пришёл…
Фонарик задрожал. Луч подпрыгнул, скользнул по стене, зацепился за выключатель. Николай шагнул ближе, но не тронул книгу. Пальцы повисли над ней, как пчёлы над липкой приманкой. Он чувствовал, что она теплая. Не от температуры — от значения.
– Чёрт, чёрт, чёрт... – прошептал он.
Он заставил себя отступить. Нога соскользнула — пепел поддался под подошвой, но круг не распался. Только немного дрогнул, как если бы в нём что-то шевельнулось.
Он повернулся. Комната выглядела пустой, но не оставленной. Всё было на месте: стол, стул, занавески, сморщенный диван с покрывалом. Лампа под потолком моргнула и потухла, оставив его снова в узком луче фонаря.
– Василий Петрович! – позвал он громче, уже почти в голос. – Это Николай. Из библиотеки. Ответьте.
Ничего.
Он обошёл комнату. Диван — целый, вмятина на подушке. Под подоконником стояли тапки. Надетые, но не до конца. Как будто человек собирался встать. Или встал. Но не вышел.
Он потянулся к чайнику на плите. Он был холодный, покрытый пылью. Николай аккуратно поднял крышку — внутри плескалось что-то густое, вонючее. Почти чёрное. Он наклонился, втянул воздух и отшатнулся.
– Чернила… – выдохнул он. – Почему там чернила?
Он вытащил телефон, навёл камеру на книгу. Сделал снимок. Один, другой. Потом — ближе. Экран мигнул. Запись сохранилась.
«Я должен уйти. Но если уйду — это всё исчезнет. Или станет частью меня».
Он шагнул к выключателю, щёлкнул. Лампочка мигнула снова, выдала скупый жёлтый свет, будто из неё выжимали последние ватты.
– Ну же… хоть раз... – сказал он вслух. – Хоть раз сделай вид, что ты обычный дом.
Он снова посмотрел на книгу. Страница всё ещё раскрыта. Строчка будто смотрела на него. Словно сама написала себя. Или ждала, когда он это прочтёт.
Он вздрогнул. На стене, в зеркале старого серванта, отразился его силуэт — и ещё один. Стоящий ближе к двери. Не двигающийся.
Он обернулся. Там никого не было.
Он снова взглянул на часы.
22:19. Время пошло дальше.
Но куда?
Он начал проверку методично — не потому что верил в порядок, а потому что хаос уже начал разъедать его изнутри.
Шкаф стоял у окна, высокий, с облезшими створками. Внутри — аккуратно сложенные рубашки, свитер с вытянутыми рукавами, стопка носков. Всё пахло старым табаком и чем-то сырым. Николай провёл рукой по полке — пыль, но не толстая.
«Значит, открывали недавно».
Но кем? И зачем?
Он шагнул к кровати. Подушка смята, но простыня ровная, как будто кто-то легкомысленно поправил её уже после того, как встал. На тумбочке — стакан, наполовину с водой. Или не с водой — мутная, с налётом. Он понюхал. Ни запаха. Ни жизни.
– Ты же был здесь. Ещё недавно… – выдохнул он.
У двери — обувь. На вешалке — пальто. Ключей не видно. Всё на месте, всё как будто бы в порядке. Но это и было самое страшное — отсутствие признаков паники. Как если бы человек не ушёл, а перестал быть. Просто выключился.
Он подошёл к окну. Оно было закрыто, но занавеска покачивалась, будто кто-то только что прошёл рядом. Николай задержал взгляд на стекле — там не было отражения. Ни его, ни фонаря. Только чернота, глухая и бездонная.
Он обернулся и снова посмотрел на книгу. Всё ещё открытая. Всё ещё лежит в пепельном круге. Он не хотел трогать её. Но и оставлять — тоже.
Он расстегнул шарф, обернул им книгу, словно это была змея, которую надо обездвижить. Она оказалась легче, чем ожидал, но при этом — плотная. Не как бумага. Как коробка, набитая чем-то органическим.
– Не вздумай дёргаться… – пробормотал он, заворачивая книгу плотнее.
Сумка закрылась с резким щелчком.
Сердце билось в горле. Он почувствовал, как по спине прошёл холодный пот — не от страха, а оттого, что что-то внутри него теперь знало: книга будет сопротивляться. Не сразу, но будет.
Он прошёлся по комнате ещё раз — как будто надеялся, что от повторения маршрут изменится. Проверил ящики, шторы, ковёр. Заглянул под кровать — пусто. Ни записки. Ни намёка. Только пустота, которая будто смотрела на него с укором.
– Я мог прийти раньше… – прошептал он. – Мог хотя бы попробовать…
Он обхватил сумку обеими руками и прижал к груди. Руки дрожали. В блокноте было написано — 22:18. Он пришёл ровно в это время. Но, может, нужно было раньше. На час. На день.
Он достал платок, вытер лоб. Потом — почему-то — проверил карманы. Сначала один, потом другой. Как будто надеялся найти что-то забытое: письмо, знак, бумажку с адресом. Пусто.
Зеркало у выхода встретило его мутной поверхностью. Он знал, что там — он. Но не смотрел. Просто прошёл мимо.
«Если я посмотрю и не увижу себя — это одно. Но если увижу — и он будет смотреть не так… что тогда?».