Страница 189 из 242
Он сорвался с места, как только голос исчез из трубки. Стул заскрипел под ним, опрокинулся, что-то упало — может быть, лампа. Он не обернулся. Проход уже стягивался за спиной — темнел, гас, словно воздух в нём сжимался обратно в бетон.
Николай шагал быстро, почти бегом, и чем быстрее он двигался, тем дольше казалась лестница. Ступени будто множились под ногами — он точно помнил два пролёта, максимум два с половиной. Сейчас же — четвёртый поворот, свет мерцает, лампа над головой как будто затягивается болотной плёнкой. Воздух сгустился, как кисель, и на затылке возникло знакомое ощущение — будто кто-то идёт за ним, наступая в такт, но чуть тише.
– Бред… бред… бред… – бормотал он, хватая рукой за стену, чтобы не упасть.
Он сорвался вниз, ноги подворачивались, левая ступня заскользила по краю плитки, хрустнула, он вскрикнул, но удержался. Сердце билось глухо, как в коробке. Внизу наконец показалась вахта — полутёмная, с лампой под потолком и пыльным телефоном на столе.
Он бросился к трубке.
– Василий Петрович… – выдохнул он, но голос сорвался. Он не услышал гудка.
Трубка была уже снята.
Из неё слышалось дыхание. Мерное, спокойное.
А потом — голос. Его. Без эмоций. Чётко, будто заранее записанный:
– Не успел.
Он выронил трубку.
Она ударилась о край стола, закачалась, зависла в воздухе на проводе, будто собиралась вернуться назад. Но не упала.
Он отступил. Резко сел. Пыль взвилась из-под ног, засвербела в носу. Николай зажал лицо руками. Тело дрожало. Холод шел откуда-то изнутри — не от воздуха, а от невозможности отделить себя от происходящего.
«Это я. Это был я. Или кто-то… позже. Или кто-то изнутри меня, когда меня уже нет».
Он медленно поднялся на ноги. Руки дрожали, как после лихорадки. Он смотрел на часы — 22:01. До исчезновения Василия Петровича оставалось… семнадцать минут. Если ориентироваться по чужой записи в его собственной тетради.
– Если пойду к нему… – начал он вслух, и тут же замолчал. Он не знал, что хуже: если он успеет, и всё равно исчезновение произойдёт, или если он задержится — и виноват будет именно он.
Он медленно опустился обратно на стул у вахты. Шарф съехал с плеч, куртка хлюпала влажными рукавами. Он чувствовал, как ткань прилипает к коже — не потом, а чем-то другим. Пыльным, липким. Изнутри.
– Я уже часть. Я — часть. Я в записи. Я… под диктовку, – выдохнул он. – Кем?
Он повернулся к регистратору посещений, стоявшему на краю стойки. Он хотел проверить — был ли сегодня Василий Петрович? Но страница оказалась пуста. Белая. Ни одной строки. Ни штампа, ни подписи.
Он закрыл глаза.
«Это уже не библиотека. Это комната, пишущая сама себя».
Он знал, что в блокноте уже написана следующая строка.
И знал — он её ещё не читал. Но она будет.
Он медленно поднялся со стула и прошёл за стойку, туда, где висел монитор системы видеонаблюдения — серый, старый, с рябью по краям, будто сам аппарат давно хотел выключиться. Раньше он казался игрушкой: максимум — пьяный подросток, спящий у входа, или пенсионерка, потерявшая направление к читальному залу.
Теперь экран жил сам по себе. Николай наклонился ближе.
На видео — коридор, ведущий к архиву. Пустой, как обычно. Но стекло на противоположной стене отражало фигуру. Его. Только он стоял неподвижно, как на фотографии. Неестественно ровно. Без дыхания. Руки вдоль тела, пальцы чуть оттопырены, будто мокрые. А потом…
Он повернул голову.
Медленно. Слишком медленно. И уставился прямо в камеру.
Николай отпрянул, задел локтем кружку, та звякнула, прокатилась по поверхности и упала на пол. Стекло не разбилось — но вода растеклась, оставив странную лужу. Она не двигалась. Просто лежала, как капля, забытая временем.
Он снова посмотрел на экран. Фигура исчезла.
– Я же… не подходил туда, – выдохнул он, но голос предательски дрожал. – Я же не стоял. Я шёл…
Он повернулся — взгляд скользнул по лестнице, и он вдруг понял, что та — не та. Что-то изменилось. Пролёт был длиннее. Или короче. Или изогнут не туда. Ступени казались чуть липкими, как если бы кто-то прошёл по ним босиком, оставляя невидимые, но ощутимые следы.
Он сделал шаг — и не узнал собственное движение. Как будто ступал не ногой, а чьей-то чужой тяжёлой стопой. Колени дрожали. Он не чувствовал левую сторону лица. Воздух пульсировал.
«Я не нахожу лестницу. Это не я теряюсь. Это она».
Он вернулся в вахту, пошатываясь. Открыл сумку, достал блокнот. Пальцы плохо слушались, буквы плыли, как если бы чернила сопротивлялись написанию. Он прижал страницу к столу, начал писать:
«Комната между этажами. Предсказание. Сам себе голос. Следующий — Василий Петрович. 22:18».
Он поставил восклицательный знак. Зачеркнул. Почувствовал, как наворачиваются слёзы.
– Я не знаю, что это значит, – произнёс он. – Но если не напишу, будет хуже.
Он обвёл строчку в рамку.
«Я уже в записи. Или только начинаю её».
Он не мог вспомнить, где именно читал эти слова — в блокноте в той комнате? Или здесь, у себя? Или — в каком-то другом слое бумаги?
Монитор щёлкнул.
Коридор снова был пуст. Только в углу, где должен был быть пыльный указатель «Абонемент», теперь торчал край книги. Как будто кто-то положил её на пол. Лицом вниз. И ушёл. Или остался — за кадром.
Он стоял у двери, вжавшись спиной в холодную стену, будто надеясь слиться с ней и исчезнуть. Рядом — телефон. Старый, серый, с облупившимися кнопками. Он держал трубку, как пистолет, как проклятие, как последнюю опору. Глаза не отрывались от часов. 22:17.
Секунды падали, как капли на подоконник. Монотонно. Неминуемо. Он знал, что именно сейчас — в какой-то точке пространства, где всё ещё можно было бы вмешаться — Василий Петрович, возможно, сидит в своём кресле. Или в коридоре. Или у окна. Живой. Пока ещё живой.
«Если я позвоню — что изменится? Если не позвоню — это уже в книге. Или наоборот: если позвоню, и это — причина?».
Он протёр лицо ладонью, почувствовал дрожь в теле, как если бы в нём что-то треснуло, но не развалилось — просто осело.
– Ну же… – прошептал он и набрал номер.
Гудки. Один. Второй. Третий.
Сердце колотилось так, будто каждое биение двигало стрелку. 22:17 и двадцать пять. Гудок. Автоответчик.
– Василий Петрович, это… это Николай. Из библиотеки. Просто… просто закройте дверь. На всякий случай. Спите спокойно. Если... если что — не открывайте. Я не знаю, что происходит, – он говорил тихо, будто боялся, что кто-то ещё слушает. – Я, возможно, сошёл с ума.
Он повесил трубку. Стоял, глядя в пустое стекло двери. За ним — ночь. Без дождя. Без звёзд. Без людей.
22:18.
Он не вздрогнул, когда секундная стрелка достигла метки. Просто тяжело опустил руку. Потом медленно повернулся и пошёл обратно. Тело двигалось, как будто не по его воле — как акт капитуляции. Он не смотрел по сторонам. Не замечал запахов. Даже не проверил — осталась ли лестница на месте.