Страница 178 из 242
Он замолчал. Глаза его начали слезиться, и он отвернулся.
Николай не сразу понял, что именно изменилось. Он стоял у двери, сжав пальцы в кармане — блокнот всё ещё давил на бедро, как рана. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз — тишина не пустоты, а ожидания. В такой тишине слышно, как напряжение ползёт по стенам.
Свет моргнул.
Плафон на потолке — облупленный, мутный, с пыльным стеклом — мигнул один раз, как в кино перед катастрофой. Потом снова. Свет стал бледным, не жёлтым, а каким-то водянистым, синим. Будто лампочку кто-то окунул в воду.
Василий Петрович сжал подбородок, опёрся о стол. Его руки дрожали. По-настоящему. Не как у старика, а как у человека, стоящего в очереди на что-то ужасное.
Николай почувствовал, как в комнате меняется запах. Исчез уксус. Исчезла пыль. Воздух стал влажным, тяжёлым. Пахнуло обивкой старого кресла после дождя. Затхлая тряпка, плесень, чьи-то забытые брюки.
Он посмотрел в угол. И почти не заметил — будто тень качнулась, будто занавеска вздрогнула от ветерка, которого не было.
«Там что-то есть. Оно ждёт, чтобы его не заметили».
— Василий Петрович, — выдохнул он. — Если я исчезну… кто будет следующим?
Старик молчал.
Он смотрел в сторону. Не на Николая. И не в пустоту. А в угол. Туда, где висела газета — всё та же, с пожелтевшим логотипом, за которой пряталось зеркало. Или не зеркало. Может, окно. Может, рот.
Взгляд его не дрожал. Но и не был живым. Он словно напоминал себе: «Не двигайся. Не показывай. Пусть подумает, что тебя нет».
Плафон снова мигнул. Этот раз — длиннее. Комната на мгновение осталась в серо-синем полумраке. И Николай почувствовал, как сердце рванулось вверх, к гортани, потому что ему показалось — что на этот миг занавеска не качнулась, а расправилась. Словно за ней нечто выпрямилось.
Он не сделал ни шага. Только сглотнул.
— Это ведь не ты боишься, да? — тихо произнёс он, не отводя взгляда от угла. — Это она. Или оно. Или…
Старик всё так же смотрел в сторону. Только губы сжались сильнее. Словно знал: сейчас любое слово будет… приглашением.
Николай хотел спросить ещё. Хотел — но почувствовал, как в груди начинает подниматься не тревога, а тошнота. Физическая. Как в старших классах, когда он впервые увидел вскрытие в ветлечебнице. Его передёрнуло. И он понял: ещё одно слово — и этот человек напротив него сломается.
Или… произойдёт что-то хуже.
Он сделал шаг к двери. Медленно. Не дыша. Пол скрипнул, но так, будто извиняясь.
В углу газета снова качнулась.
— Пожалуйста, — прошептал Василий, еле слышно. — Ты уже написал, да? Уже поздно.
Николай ничего не ответил. Он знал, что всё уже происходит. И самое страшное — не то, что он оказался внутри. А то, что внутри оказалась память другого человека.
Он вышел, не оглянувшись.
В подъезде пахло мочёными яблоками, жжёным сахаром и чем-то ещё — чем-то, что всегда появляется после визита к человеку, который боится даже шептать о том, что знает.
Рука уже тянулась к дверной ручке, когда он вдруг почувствовал: взгляд.
Не человеческий. И даже не взгляд как таковой — а как будто пространство позади изменило плотность, тяжесть, звук. Будто воздух стал смотреть.
Николай обернулся.
В углу — чуть выше письменного стола, среди облупленных стен и линялых газет — висело зеркало. Старинное. В тяжёлой, потемневшей от времени раме. Оно было прикрыто газетой — «Комсомольская правда» за март 1989 года. Газета примята по углам, держится на гвоздиках, но… будто дышит. Шевелится. Под ней угадывается стекло. Выпуклое. Глубокое. Чёрное, как стоячая вода.
Он замер.
Пульс стучал в ушах. Где-то капала вода — ритмично, будто сердце наружу вынесли.
Он шепчет:
— Вы его боитесь?
Ответа не было.
Василий Петрович уже сидел на старом табурете — как-то странно, будто скомкано. Он раскачивался взад-вперёд, как старик в казённой лечебнице, у которого день начался снова. Рот его шевелился, но без слов. Только губы, как прорезиненные, двигались, будто вспоминали что-то не по собственной воле.
И вдруг — почти неразличимо, хрипло, как сквозь пыль:
— Забыл.
Один раз. Одним словом. Как печать на конверте, в котором ничего нет.
Николай не двинулся. Он смотрел на зеркало. Газета продолжала шевелиться. Совсем чуть-чуть. Но теперь он был уверен: не от сквозняка. Здесь не дуло. Здесь вообще не было движения воздуха, будто всё застыло в кадре, который кто-то когда-то нарисовал, но не успел подписать.
Он сделал шаг назад. Один. Второй.
Спина ударилась о дверной косяк, холодный, шероховатый. Пальцы нащупали ручку. Провернул.
Выходил он медленно, стараясь не поворачиваться к зеркалу спиной.
В подъезде пахло всё тем же — мочёные яблоки, старая краска, сырость. Но теперь к этому добавилось что-то… похожее на запах утреннего дыхания: не зловоние, а именно тёплая, щекочущая близость чужого тела.
Он спустился. Тихо. Пятый. Четвёртый. На третьем этаже кто-то уронил веник — он подпрыгнул, будто выстрелили. Дальше — шаги по лестнице.
В голове звучал гул.
Кап. Кап. Кап.
Старый водосток где-то над квартирой шептал, повторяя пульс. «Это она. Это она. Это она».
«Я ничего не узнал. Но что-то нашёл».
Он вышел на улицу — и впервые за много дней вдохнул по-настоящему. Воздух обжёг горло. Мартовский, влажный, с запахом тормозных колодок и гари.
Он не знал, что именно произошло в той квартире.
Но чувствовал: из всех встреч, что у него были, эта — не закончилась.
Она только началась.
***
Ночь держалась за стены, как сырость — за внутренние швы старой одежды. В квартире Николая было тихо. Слишком тихо. Ни шагов сверху, ни капели из ванной, ни жужжания холодильника — будто всё вокруг замерло, поджидая сигнала.
Он проснулся внезапно, без снов, с пересохшим горлом и ощущением, что кто-то только что говорил с ним. Слова, как бывает, остались в теле — в сжатом солнечном сплетении, в тянущейся между лопаток боли, в металлическом привкусе на языке. Он сел, не включая свет. Комната дышала.
На столе — книга. Та самая. Открыта. Хотя он был уверен, что закрыл её. Более того — положил поверх неё пепельницу. Ту самую, тяжёлую, с отколотым краем, где ещё остался окурок с чужой губной помадой, пятилетней, не меньше.
Он поднялся.
Ноги — ватные, носки сбились. Воздух был густым, как в консервации — ни один запах не ощущался до конца, всё было приглушено, будто варилось в собственном времени.
Он подошёл. Не сразу. Медленно. Каждый шаг отдавался в спине ломотой.