Чтение запрещено

Часть 1. Тихий город Николая Михайлова. Глава 31. Читатель седьмой

Лампа над его головой мигнула дважды, как будто подумала и передумала. Свет в кабинете стал ещё тусклее — теперь он не освещал, а просто присутствовал, как пожилой родственник на семейном ужине, не нужный, но вежливо терпимый. Пахло старой бумагой, как всегда, но в этот раз запах был чуть прогорклый, как будто кто-то хранил страницы рядом с чем-то недозревшим. Сквозняк из приоткрытого окна шевелил занавеску, и та билась о раму с ритмом, слишком похожим на дыхание.

На столе перед Николаем лежала книга. Обычная и одновременно невыносимо чужая. Кожа переплёта казалась сухой, почти шелушащейся, как ладони стариков, которые давно не чувствовали тепла. Он не открывал её — нет, не сейчас. Он смотрел на неё, как на вещь, которую нужно уговаривать. Она ждала.

Он осторожно протянул руку, шевельнул обложку, и книга раскрылась сама, будто давно хотела этого. Между страницами что-то выскользнуло — тонкая, тугая бумага, будто вшитая внутрь, но не типографски, а… как бы это сказать… органически. Не вставленная — вросшая.

Николай наклонился ближе. Бумага была темнее остальных, с жирным, будто чернильным налётом у краёв, но сухая. На ней аккуратными, выведенными от руки буквами было написано:

«Седьмой читатель. Семь знаков. Семь исчезновений».

Под этой фразой — его имя. Полностью. Фамилия, имя, отчество. И дата. Та самая ночь, когда он впервые прочёл вслух эту книгу, сидя в тишине, запершись изнутри.

Он не сразу понял, что дышит слишком часто. Легкие будто отказывались удерживать воздух, и в голове начало стучать — не болью, а какой-то бессмысленной ритмикой. Он посмотрел на бумагу ещё раз.

«Семь исчезновений».

Значит, до него были шесть. Он машинально протянул руку к блокноту, чуть не уронив кружку с остатками вчерашнего чая — горького, с налётом, в котором можно было увидеть карту чего угодно. В блокноте — записи. Холодные, аккуратные, сделанные на грани сна: Нина Степановна — пропала. Учительница — говорит на несуществующем языке. Лидия Павловна — живёт в 1983. Ребёнок — упал. Библиограф — исчез. Ещё один. Ещё один.

Он шепчет:

– Это не может быть…

Голос звучит сухо, как бумага, как шелест этой самой вшитой страницы.

Он закрыл глаза. Просто на секунду. Когда открыл — листа уже не было. Как будто он его убрал. Или… как будто книга передумала его показывать. Но память осталась, слова — отпечатались. Как ожоги. Он не мог забыть написанное. Не хотел — это другое. Не мог.

Он подошёл к окну, опёрся руками о подоконник. Руки дрожали. Небо было серым, как потолок. Воздух — будто прогнивший. И вдруг… взгляд упал вниз. На пол. Там, у ног, на пыльном линолеуме, был знак. Начерченный мелом. Один из тех, что он видел рядом с надписью. Угловатый, как будто число, но перевёрнутое. Или искривлённое. Его точно не было утром. Он мыл пол. Он точно мыл пол.

Он обернулся. Комната не изменилась, но ощущение… как будто кто-то другой только что стоял за его спиной, смотрел вместе с ним. Тихо. С интересом.

Николай опустился на корточки. Провёл пальцем по знаку. Мел. Обычный белый мел. Но подушечка пальца стала липкой, будто в меле была кровь. Или слюна. Он вытер руку о штаны, встал, нащупал в кармане телефон. Ни одной фотографии этого знака не получится — он знал это, почему-то знал. Но всё равно сфотографировал. Трижды.

– Ну давай, – выдохнул он, глядя на чёрный экран. – Давай, удиви.

Фотографий не было. Папка пуста.

«Теперь ты внутри. Твои глаза уже не твои».

Он резко повернулся к книге. Она снова лежала на столе. Закрытая. Как будто ничего не было. Как будто это он сам вырезал страницу и забыл. Как будто это он сам начертил знак. Как будто это всё было нормой.

Он смеётся — хрипло, беззвучно. Потому что голос — ушёл. Или прячется. Где-то в глубине горла, вместе с криком, который пока ещё не вырвался.

Он сидел, сгорбившись, как будто за эти несколько часов спина окончательно утратила память о вертикали. Книга лежала раскрытой, но не перед ним — рядом. Как собака, которая только что укусила, но продолжает вилять хвостом.

Слова на её страницах будто дышали. Он чувствовал, как буквы чуть дрожат. Нет — не бумага. Не воздух. Сами буквы. Их очертания пульсировали, едва уловимо, как если бы внутри чернил что-то жило. В ноздри лез незаметный, но липкий запах — будто выдох человека, стоящего слишком близко. Он провёл пальцем по строке — кожа затрещала на сгибах, как старая перчатка, — и тут же отдёрнул руку.

Он встал. Нет, он попытался встать. Колени не сразу подчинились. Пальцы продолжали дрожать. Он сжал кулаки, будто мог вытрясти из себя страх. Сделал пару шагов до умывальника, плеснул в лицо воды. Лёд. Хлорка. Вода потекла по шее за ворот — и всё равно не помогло. Он посмотрел в зеркало. Никаких искажений. Он. Только он. Только... почему зрачки чуть шире обычного?

– Прекрати, – сказал он вслух. – Просто устал. Просто книга. Просто совпадения.

Он вытер лицо, но полотенце было странно влажным. Как будто его кто-то только что держал в руках. Он повесил его обратно. Вернулся к столу. Посмотрел на блокнот, потом — на книгу. Страница открылась сама, без ветра. Снова те слова. И эти символы. Один из них — точно такой же, как был на полу. Другой... мелькнул в памяти. Где-то на спинке стула в архиве. У него было ощущение, что он видел этот знак, но решил, что это была царапина. Или остаток от фломастера. Теперь он знал — не фломастер.

Он начал говорить сам с собой. Почти шепотом.

– Шесть. Нина. Учительница. Бабушка с часами. Ребёнок. Архивариус. И тот... тот был на лестнице. Или нет?

Он лихорадочно перелистывал записи. Блокнот был исписан, как личный дневник сумасшедшего: кривые схемы, повторяющиеся слова, зарисовки символов. Некоторые страницы были выдраны — когда? почему?

– Это не может быть заранее, – он шептал, будто боялся, что услышат. – Я сам. Я сам всё записывал. Я не мог заранее...

Он захлопнул книгу.

Свет снова мигнул. Внезапно, как удар током. Окно дрогнуло. За стеклом, в переулке, метнулась тень — человек? кошка? ветка? — и исчезла, не оставив следа.

Он схватил телефон. Проверил фото. Ничего. Знак исчез. Камера — пустота. Но на экране, под отражением его лица, он увидел строчку, будто отблеск от лампы:

«Он знал. Но продолжил».

– Кто? – выдохнул он. – Кто продолжил?

Ответа не было. Только щелчок — из коридора. Кто-то задел выключатель. Или притворил дверь. Или шепнул.

Он тяжело опустился обратно в кресло. Оно скрипнуло, как кость. Он знал — сейчас что-то изменилось. Но он ещё не знал, что именно. Только чувствовал, как дрожит грудная клетка.

– Я должен понять, – сказал он. – Не верю я ни в какое пророчество. Это что-то другое.

«Что-то использует меня. Или я использую его?».

Он не знал. Но одно он понял точно: он больше не один. Или никогда не был. И это было даже хуже.

Он вернулся в комнату, как всегда — усталый, с ватными коленями, в одном носке. Второй остался где-то на лестнице, но он не стал возвращаться. Свет в коридоре мигал, как будто кто-то наверху нажимал и отпускал кнопку, пробуя на вкус его терпение. Замок поддался не сразу, и в тот миг, когда ключ хрустнул, Николай почти подумал, что дверь вообще не его. Что замок другой. Что это не его квартира. Но всё открылось. Всё как было. Почти.