Чтение запрещено

Глава 16: Обратная кожа

Шахта нижнего уровня V жила на грани звука. Как будто сама порода, обнажённая и нутряная, дышала через стены — медленно, с едва уловимым свистом, будто пытаясь затянуть в себя тепло. Свет был ленивый, поломанный, как уставший глаз, которому мешают моргать: лампы цвета остывающего янтаря моргали не поочерёдно, а как попало — одна дрожала, другая выдыхалась, третья цеплялась за свою спираль, как за мысль. Воздух коптил. Здесь пахло не просто гарью, а чем-то интимным и постыдным: жареная кожа, пролитая кровь, чернила с прокисшим подтоном плесени — и всё это впитано в дыхание шахты, как запах в тряпку.

Поручни вдоль стен были тёплые, но это тепло не обнадёживало — оно казалось телесным. Как если бы кто-то только что оторвал от них руки, и эти руки были живые. Под ногами прилипала влага. Тележка, на которой катили организм 92/СР-Т, скрипела тошнотворно — как будто колесо точило кость. По следу, оставленному каталкой, растекались пятна — мутные, как слёзы из вываренного глаза. Не кровь, не гной. Что-то пятое.

Они шли молча — точнее, без слов, но не без напряжения. Оно повисло между ними, как заряд между электродами: щёлкни — и всё загорится.

– Он дышит быстрее нормы, – хрипло сказал Латте-K, не оборачиваясь. Его панцирь был пробит — чуть выше лопаток, сквозь трещину сочилось что-то липкое, и каждый шаг отзывался сдавленным всхлипом в нижней гортани.

– Главное — тише, – Ключев говорил жёстко, будто не ртом, а внутренним хрящом. У него из уха торчала вата, напитанная кровью — она уже темнела, как бумага, оставленная на плите. Рука его дрожала, но сжимала рукоятку инъектора уверенно. – Сколько ещё до сектора?

– Пятьдесят три шага. Если рельс не поведёт. – Это был голос Шова-22. Его губы не двигались — он говорил через грудной разъём. Звук был плоским, словно отпечатанным, и оттого ещё более реальным. В нём не было дыхания.

«Сколько голосов в этом коридоре, если считать только живые?», — подумал Ключев, и сразу почувствовал, как вата в ухе напряглась, как если бы и она слушала.

– Зафиксируем. Зачеркнём. Утилизируем, – сказал Бланк-03.

Он шёл первым, его лицо было абсолютно гладким — маска без прорезей. Только вены под кожей щекой мигали зелёным: голос скапливался, но пока не был высказан.

– А если он выживет? – спросил Латте-K.

– Он и так выжил, – ответил Срез-17. – Но это ничего не меняет. Если бесгласный оживает — значит, произошёл сбой.

«И сбой нас уже видит», – промелькнуло у Ключева.

Он повернулся — и заметил, что потолочная мембрана вздрогнула. Как бы от холода. Или удовольствия.

– Не нравится мне этот час, – пробурчал он. – Слишком тихо. Даже насосы с перебоями.

– Это стеклянный цикл, – сказал Шов-22. – Смена алгоритма. Всё живое делает вид, что мертво.

«А мы? — подумал Латте-K. — Мы живые или тоже просто делаем вид?».

Каталка задрожала. Существо на ней не двигалось, но будто набухало. Оно не дышало — оно сжималось и расширялось, как сердце. Вместо кожи — сеть сосудов, набухших, как корни в аквариуме. Мягкий блеск отражал лампы, и каждый отражённый свет казался другим — как будто в нём была ошибка.

– Он... говорит? – выдохнул Латте-K, хотя никто не слышал слов.

– Ты молчи, – процедил Ключев. – Пока он молчит — и ты молчи.

– Вата греется, – заметил Бланк-03. – Это признак речевого давления.

– Я фиксирую... необычную конденсацию, – сказал Срез-17, опуская взгляд на поручень.

Под его пальцами проступила влага. Не пот, не испарина. Чернильная плёнка. Как если бы сам воздух начал писать.

Мембрана над головой снова вздрогнула. И тишина в шахте стала гулкой — как будто за ней кто-то делал вдох. Один, долгий.

– Не пугайтесь, – снова прошептал Латте-K, будто себе. – Он просто без кожи.

– Ты тоже будешь, если не заткнёшься, – Ключев сказал это устало. Даже не злой — просто почти мёртвый голос. У него в глазах не было отражения. Только ожидание боли.

– Мы почти пришли, – тихо сказал Шов-22.

И тут каталка хрустнула. Колесо встало в паз криво, с мясным звуком. Существо чуть повело головой, и лампы вспыхнули над ним — одна за другой, но не по проводке. По желанию. Или по имени.

И тишина внутри всех стала плотнее. Как если бы каждый из них услышал что-то — но не был готов сказать, что именно.

Каталка, шурша по рельсам, вдруг затормозила сама собой — без препятствия, без сигнала. Просто как будто ей стало нехорошо. В тот же миг существо на ней дрогнуло — движение было жидким, почти вялотекущим, как у улитки, которой сняли панцирь. Его голова приподнялась. Медленно, с усилием, будто не снаружи, а изнутри её кто-то тянул за корни.

На месте, где у живых бывает кожа, блестела тёмная влага — как нефть, перемешанная с потом. Сосуды пульсировали в такт каким-то внутренним часам, не совпадающим с остальным миром. Каждый вздутый капилляр дрожал, будто сейчас лопнет. Лоб был гладкий, как облизанный. Глаза отсутствовали — вместо них что-то, похожее на запотевшие углубления, в которых отражался слабый свет ламп. И вдруг из глубины этой мокрой полости донёсся звук.

Сначала — как если бы кто-то перегрызал кабель, шершаво, с металлическим привкусом. Потом — треск, короткий, сиплый. Звук, не предназначенный для уха. Что-то среднее между горлом и радиопомехой.

– Он... издаёт... – начал Срез-17, но не договорил.

– Молчи, – процедил Ключев. Пальцы на инъекторе дрожали, как будто его самого включили в контур.

Латте-K отпрянул от каталки и уронил инструменты. Пинцет с глухим лязгом покатился по полу, оставляя за собой чернильную кляксу. Его дыхание сбилось.

– Это... не в норме... не в норме, – зашипел он, отступая.

– Стоп, – выдохнул Бланк-03. – Нарушение покоя. Готовим купол.

– Не дергайтесь, – сказал Ключев, поворачивая рычажок на инъекторе. В окошке сменился режим: теперь препарат был не «усыпляющим», а «обнуляющим» — синим огоньком. – Если ещё раз издаст звук — стираем.

– Подождите, – тихо, но резко сказал Шов-22. – Он... он не должен говорить. Он не должен уметь. Это не ошибка — это артефакт.

– Это угроза, – сказал Ключев. – Ввести обеззвучивающий. Немедленно.

– Он только один раз... – попытался Латте-K, но осёкся, когда мембрана над ними издала звук, похожий на влажный всхлип.

– Ввести, – повторил Ключев. Инъектор щёлкнул. – Или я введу тебе.

Шов-22 потянулся к контейнеру с препаратом. Его рука дрожала, но не от страха — от напряжения, как будто внутри неё было другое решение, более важное. Он остановился на полпути.

– Я должен зафиксировать, – сказал он, как будто сам себе. – Если это речевой ожог, он должен быть записан. Слово нельзя просто заглушить. Оно уже вышло.

– Я сказал — вводи, – шагнул Ключев, — или я срежу тебе протокол.

– Слово важнее протокола, – Шов-22 смотрел в лицо существа. Или туда, где у обычных лиц есть центр. – Если это было имя...