Страница 161 из 197
Каждый шаг давался все труднее, словно он шел против сильного течения. Жар печати на груди стал почти невыносимым. Феликс расстегнул ворот, и золотисто-серебристое сияние вырвалось наружу, пробивая туман тонкими лучами, освещая тропу перед ним.
При следующем повороте горная гряда расступилась, открывая вид на высокое плато, спрятанное среди скалистых пиков. Ему не нужно было видеть это место, чтобы узнать его. Тело Чжан Вэя помнило. В центре плато возвышались руины, которые, несмотря на разрушения, явно были когда-то величественным храмом.
Пространство вокруг руин колебалось, как воздух над раскаленной жаровней. Но не от жара — что-то искажало саму ткань реальности. Массивный купол, частично обрушившийся, открывал взору внутренние конструкции — но не физические, а энергетические. В воздухе висели светящиеся контуры странного механизма с бесчисленными шестернями, рычагами и противовесами, медленно вращающимися в невидимых креплениях.
Обломки колонн с высеченными на них символами разбросало вокруг, как кости гигантского существа. Каждый символ слабо светился, пульсируя в такт биению печати Феликса.
Воздух пах озоном и нагретым металлом — так пахнет после удара молнии. Тишина стояла оглушительная, но вместе с тем наполненная странным гулом на грани слышимости — механическим жужжанием, словно тысячи крошечных часовых механизмов работали одновременно.
Феликс осторожно коснулся первого каменного блока разрушенной стены. Камень казался теплым, почти горячим, словно живым, и ответил на прикосновение легкой вибрацией. Поверхность, испещренная странными символами, напоминавшими сложную вязь иероглифов, пропущенную через призму искажения, засветилась ярче под его пальцами.
Другое видение накрыло его, заставив судорожно вцепиться в камень, чтобы не упасть.
Юноша с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом демонстрирует удивительное мастерство, управляя водой. Он направляет жидкость силой мысли, заставляя ее принимать сложные формы.
Полуденное солнце бьет в глаза, отражаясь от водяных струй. Каждое движение его рук плавное, почти танцевальное, но в глазах стоит стальная концентрация.
Вода поднимается спиралью, формирует идеальную сферу, затем разделяется на десятки тонких струй, огибающих расставленные на площадке глиняные сосуды. Ни одна струя не касается другой, ни один сосуд не задет. Другие ученики в стороне перешептываются, лица выражают смесь восхищения и зависти.
Рядом стоит мастер Ю, его лицо светится гордостью.
«Превосходно, Мо. Твой дар растет с каждым днем».
Юноша опускает руки, и вода плавно стекает обратно в деревянную чашу. Но на его лице нет удовлетворения — только жажда большего. Мимолетная улыбка тут же сменяется почти хищным взглядом.
«Мастер Ю», — его голос звучит почтительно, но под этой почтительностью скрывается нетерпение. — «Когда я смогу изучать продвинутые техники? Я освоил все, что вы показали».
«Всему свое время», — отвечает Ю, но в его взгляде читается беспокойство. — «Торопливость никогда не приводит к мудрости».
«Но я чувствую, что способен на большее», — настаивает Мо. — «Я вижу движение энергии яснее, чем кто-либо в школе. Даже вы говорили, что мой дар уникален».
Он подходит ближе, его голос снижается до интимного шепота:
«Другие ученики тратят годы на то, что я осваиваю за недели. Почему я должен сдерживаться?»
Ю кладет руку на плечо ученика, его лицо становится серьезным.
«Именно поэтому мы должны развивать твой дар правильно. Скоро… я познакомлю тебя с кем-то особенным».
В глазах юноши загорается огонь предвкушения. Что-то хищное мелькает в глубине зрачков. Он кланяется, скрывая жадный блеск:
«Я буду ждать с нетерпением, учитель».
Феликс резко выдохнул, возвращаясь к реальности. В ушах стоял звон, в глазах плясали темные пятна. Туман воспоминаний рассеивался, но оставлял после себя тяжесть в груди. Пальцы непроизвольно коснулись того места, где под одеждой пульсировала печать.
Сердце колотилось так, словно он пробежал до вершины без остановки. Но не от усталости — от нарастающего понимания.
Мо. Этот мальчик, этот юноша… Черты лица, жесты, даже наклон головы — Феликс видел все это каждый день, когда смотрел в зеркало. Не свое лицо — лицо Чжан Вэя.
— Не может быть, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе, словно материализовав его страх.
Ощущение чужеродности собственного тела, которое и раньше посещало его, теперь усилилось стократно. Словно под кожей шевельнулось что-то чужое, темное, таившееся там с самого начала. Тело, которое он считал просто сосудом, одолженным для великой цели, внезапно обрело собственную сложную и неприятную историю.
— Кто же ты такой, Чжан Вэй? — прошептал он, двигаясь между разрушенными колоннами.
Тропа между руинами была едва различима, заросшая мхом и горными травами. Словно в трансе, Феликс продвигался через лабиринт полуразрушенных стен, направляясь к центру комплекса. Каждый шаг отдавался странным эхом, опережавшим сам звук — эхо раздавалось за мгновение до того, как его подошва касалась камня, словно время здесь текло нелинейно, вытворяя петли и загогулины.
Новая волна воспоминаний накрыла его, такая мощная, что он упал на колени, вцепившись пальцами в трещины каменных плит.
Мо стоит перед зеркалом в небольшой келье. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени. Рядом на столе — пустой свиток с печатью Школы Текущей Воды и письменные принадлежности.
Комната освещена единственной свечой, отбрасывающей странные тени на стены. За окном темно — глубокая ночь, все спят.
«Мо», — произносит он с презрением, рассматривая себя. — «Какое плебейское, бесцветное имя. Два звука без силы, без величия. Имя сироты, подобранного из жалости».
Он проводит пальцами по отражению, словно стирая прежнего себя.
«Такое имя не достойно того, кем я стану. Мне нужно новое имя — имя, в котором слышится сила, имя гения среди гениев, имя, которое будут произносить с трепетом».
Мо закрывает глаза, делает глубокий вдох. Когда он открывает их, в темных зрачках что-то меняется — словно внутри появляется новая личность, холодная и твердая, как сталь.
«Прощай, глупый сирота Мо. Ты был лишь коконом, из которого теперь выйдет настоящий я».
Он берет кисть, окунает в чернила. Пишет быстро, уверенными мазками, выводя на листе бумаги два иероглифа.
Чжан Вэй.
Написав, он надрезает ладонь кинжалом. Капли крови падают на свежие чернила, впитываются в бумагу.
«Кровью скрепляю этот выбор. С этого момента я — Чжан Вэй, и только он».
Его пальцы прижимаются к вискам, он закрывает глаза, лицо искажается от концентрации, словно он выполняет сложную технику.