Страница 28 из 56
В декабре вызывают меня к председателю.
«От соглашения надо отказаться».
«Почему?»
«Все соревнование должно быть в Москве».
«Неправильное решение!»
«Что, — вскричал Романов, — решение руководства неправильное?!»
«Да, по неправильному докладу...»
Итак, все рухнуло. Ясно, когда Эйве узнает, что мы отказались от джентльменского соглашения, он объяснит всем, что с советскими шахматистами нельзя иметь дела; он найдет способ решить вопрос о первенстве мира без нас!
Я решил оставить шахматы.
Кстати, осенью 1946 года мне попалась в руки статья некоего Фрея в журнале фирмы «Браун-Бовери» — он пришел к тем же выводам по сильному регулированию возбуждения синхронной машины, что и я в своей кандидатской работе (с 1944 года я работал в техническом отделе Министерства электростанций). Я и решил довести свою работу 1937 года до логического конца — расширить теорию, создать систему управления и экспериментально на крупном генераторе доказать истинность теории.
От чемпионата СССР — он начался в декабре — я отказался наотрез. Обо мне (в сообщениях о турнире) газеты ничего не писали. Все недоумевали: где же Ботвинник? Звонили родные — подозревали что-то неладное... Тогда в «Правде» было опубликовано интервью со мной — распространившиеся слухи погасли. Я дал себе слово больше не заниматься вопросами организации борьбы за первенство мира и полностью перешел на электротехнику.
Весной Слава Рагозин мне сообщил, что подготовлено решение о признании джентльменского соглашения о вступлении в ФИДЕ и о посылке советской шахматной делегации в Гаагу на очередной конгресс ФИДЕ — там должно быть принято формальное решение о первенстве мира.
Потом выяснилось, что решение задерживается, есть опасность, что наши делегаты и не поспеют прибыть на конгресс в Гаагу. После долгих колебаний решаю все же посоветоваться с Алексеем Александровичем Кузнецовым. В январе 1941 года в доме отдыха в Пушкине мы со Славой Рагозиным познакомились с ним — тогда Кузнецов был первым секретарем горкома партии в Ленинграде; теперь же он работал в Москве, в ЦК партии.
«Не волнуйтесь, все будет хорошо, — слышу в трубке высокий голос Алексея Александровича, — делегация уедет вовремя».
Увы! — делегация вовремя не уехала. Если бы конгресс прошел точно по намеченной программе, наши делегаты (зампред комитета Постников, гроссмейстер Рагозин и мастер Юдович) приехали бы на следующий день после закрытия конгресса. Помог случай: в ту пору в Хилверсуме проходил международный турнир, и организаторы на день прервали конгресс, чтобы провести экскурсию делегатов на турнир.
Началось заключительное заседание генеральной ассамблеи ФИДЕ. Главный вопрос — о первенстве мира. Докладчик — президент Шведского шахматного союза Фольке Рогард — должен сообщить делегатам от имени специальной комиссии, что же она решила: объявить чемпионом Макса Эйве (без игры!) или признать чемпионом победителя матча Эйве — Решевский (раз советские шахматисты отказались от соглашения, достигнутого год назад в Москве, рассматривались лишь эти два решения)... Здесь же присутствует экс-чемпион — он с нетерпением ждет решения своей судьбы. В этот момент в зале появилась советская делегация во главе с Постниковым. Дмитрий Васильевич берет слово и заявляет о вступлении шахматистов СССР в ФИДЕ, о признании джентльменского соглашения. Выступает Рогард: ввиду изменившейся ситуации он отказывается от подготовленного доклада, по его мнению, вопрос должен быть рассмотрен заново. Эйве исчезает из зала...
Все было решено быстро. Единственный спорный вопрос — где должна происходить заключительная половина матч-турнира шести, в Москве или Гааге? Президент ФИДЕ голландский составитель задач Александр Рюб (он был президентом с 1924 года — со дня основания ФИДЕ) зажимает в кулаки по белой и черной пешке. Циттерштейн — президент королевского шахматного союза Нидерландов — уступает право первого «хода» советскому делегату, как гостю. Постников с размаху ударяет Рюба по правому кулаку — там белая пешка — и объявляет, что матч-турнир заканчивается в Москве!
«Ты понимаешь, — говорил мне Дмитрий Васильевич по возвращении, — я не мог поступить иначе; как бы я объяснял в Москве, что не сумел удачно вытащить жребий...»
Дмитрий Васильевич вообще счастливчик, не было соревнования, где советские гроссмейстеры выступали неудачно при его участии! Он обладал природным даром налаживать контакты с сильными шахматного мира сего. Его любили и у нас и за рубежом; иностранных языков не знал, но легко договаривался со своими зарубежными коллегами. Они ему говорили: «О’кэй», Постников им в ответ: «Полный о’кэй!»
Итак, за работу; шахматы вернулись вновь, электротехнику — в сторону. Отказываюсь от поездки в Лондон на матч СССР — Великобритания, надо привести себя в порядок и хорошо отдохнуть. В декабре предстоит последняя проверка сил — международный турнир славянских стран памяти Чигорина.
Готовился я по своей системе, как в 1941 году. Снова моим товарищем по подготовке был Слава Рагозин. Не забыта и физическая подготовка: прогулки и (впервые в жизни) становлюсь на лыжи с жестким креплением. Шахматами занимаюсь со всей энергией.
Начинается турнир, все идет хорошо, но в одной партии просматриваю хитрый трюк и проигрываю — борьба обострилась. Многое зависит от исхода партии с Кересом.
Как и в первом круге матч-турнира 1941 года, я играю черными. Как и тогда, эта партия имеет исключите
1927 год.
П. А. Романовский.
Г. Я. Левенфиш.
Москва. 1935 год.
Ноттингем, 1936 г. В первом ряду: Д. Томас., Э. Ласкер, Х.-Р. Капабланка, Дж. Дербишер, г-жа Дербишер, М. Эйве, А. Алехин, У. Винтер. Во втором ряду: Р. Файн, С. Тартаковер, М. Видмар, Е. Боголюбов, Т. Тейлор, К. Александер, С. Флор, С. Решевский, М. Ботвинник, судья Маккензи.
Мой первый автомобиль — подарок Серго Орджоникидзе.
Ленинград. 1940 год.
Семья. 1945 год.
Ленинград, 1948 г. Шахматный клуб. Г. Рабинович, М. Ботвинник, Г. Гольдберг, М. Тайманов.
Обсуждаются условия розыгрыша первенства мира. Слева направо: В. Рагозин, В. Смыслов, М. Ботвинник, П. Керес, М. Эйве, С. Решевский, Н. Романов, Н. Зубарев, А. Караганов, В. Кеменов, переводчик.