К достижению цели

Отразилось это и на организации турнира, питание было весьма скромным. Наш посол В. А. Вальков отнесся к нам внимательно (кстати, до войны он в моем политехническом был доцентом — преподавал политэкономию) и систематически присылал Вересову талончики на продовольствие (из резерва посольства)...

Перед турниром разразился скандал. Голландцы пригласили пятерых советских шахматистов, ограничив общее число участников двадцатью. Но затем организаторы расширили состав, не рассчитав, что сразу после турнира в Москве должен состояться командный матч СССР — США. Если было бы больше 19 туров, пятеро советских гроссмейстеров, а также два американца (Денкер и Стейнер) опоздали бы на матч в Москву.

От Голландии в турнире должны были выступать двое — Эйве и Принс. Организаторы предложили Принсу выбыть из турнира — тот отказался наотрез. Следующий выстрел произвел Эйве — он заявил, что сам выходит из игры. Все, разумеется, запротестовали. Тогда предложили отказаться одному из советских — Вересов сообщил по моей просьбе, что Ботвинник отказывается от игры... Дело зашло в тупик. Убеждаю Вересова заявить Принсу, что если он выйдет из турнира, то получит приглашение на один из международных турниров в СССР. Гавриил Николаевич колеблется — нет у него на это полномочий.

Мастер Вересов всегда сидел в цейтнотах — был он тугодум. Очень рассеянный, все время о чем-то думал. За время нашего путешествия через Европу всегда и всюду забывал свой служебный портфель (кстати, этот портфель он одолжил у Флора), где хранились денежные средства нашей делегации. Любимым развлечением маленькой Оли было находить этот портфель и возвращать его владельцу. Когда мы улетали из Гааги, Вересов все же ухитрился забыть портфель... в посольстве!

Родился он, однако, в счастливой рубашке, и все у него получалось удачно. Так, однажды в Гронингене пошел он в парикмахерскую; парикмахер оказался сильным шашистом-стоклеточником, и эта стрижка шахматного мастера способствовала установлению контактов между советскими и голландскими шашистами!

Наконец Вересов решился — общее ликование. Принс, конечно, понимал, что именно ему следует отказаться, он сопротивлялся из фанаберии: но теперь все было очень мило. Увы, несмотря на все мои старания, обещание пригласить Принса в Москву так и осталось обещанием...

Жили участники в отеле «Фрихе»; здесь же была жеребьевка. На церемонии открытия турнира выступил вокальный квартет: д-р Эйве с тремя юными дочерьми — Эльши, Каро и Фити. На русском они исполнили песню Дунаевского «Широка страна моя родная». Это был весьма дружелюбный и трогательный жест в адрес советского народа.

Играли мы в «Гармони» — прекрасный зал местной филармонии, интерес к турниру был огромный, зрителей — много. Из старшего поколения играли Бернштейн, Тартаковер и Видмар, о советских и американских мастерах читатель уже знает; играли еще Найдорф, Сабо, Штольц, Лундин, Яновский, О’Келли и другие. Но главным действующим лицом был, несомненно, Макс Эйве. Многие голландцы полагали, что раз Алехин умер, то справедливо будет провозгласить чемпионом Эйве — ведь именно у него Алехин в 1937 году отвоевал этот титул. Правда, конгресс в Винтертуре решил иначе, но ведь ФИДЕ ранее к этим вопросам отношения не имела... Вот только бы Эйве здесь, в Гронингене, стал победителем!

Со старта я захватил лидерство, но Эйве преследовал меня неотступно. В середине турнира мы встретились.

Это была наша пятая партия (с 1934 г.). До нее счет был 3: 1 в пользу голландца; две партии он выиграл, две закончились вничью. Играть с ним мне было трудно: я плохо понимал его игру. Он ловко менял ситуацию на доске, делал какие-то «длинные» ходы фигурами (я их просматривал). Нужно отдать ему должное — он начинал стремительное наступление при первой возможности, точно считал варианты и глубоко изучил эндшпиль. Все считали его хорошим стратегом; однако я не могу не согласиться с Алехиным, который после своей победы в матч-реванше 1937 года писал, что считает Эйве тактиком. Конечно, Эйве знал множество известных стратегических идей, но глубоким стратегом он вряд ли мог быть, ибо по натуре своей — прагматик как в жизни, так и на шахматной доске.

Поэтому и играть мне, логику и во многом фантазеру, было с ним нелегко. Наша встреча в Гронингене не была исключением. Сначала я получил хорошую игру (Эйве играл быстро, но несколько поверхностно), затем решил выжать из позиции больше, чем это было возможно; Эйве немедленно перехватил инициативу, и я с трудом отбивался. Эйве доказал в этой партии, как тонко он изучил эндшпиль: к перерыву он ловко свел игру к ладейному окончанию, которое как две капли воды было похоже на эндшпиль Ласкер — Рубинштейн (Петербург, 1914 г.) с переменой цвета фигур. Ладейный конец неизбежно переходил в проигранный пешечный эндшпиль; мне впору было сдаваться. .

Прибежал в отель «Фрихе». Жена кормит обедом; я только отмахиваюсь. Заглянул в шведский справочник Кольина, где раздел эндшпиля был составлен самим Рубинштейном, и тупо уставился на доску... Стук в дверь, и входит Вересов.

«Как дела?» — я сначала горестно покачал головой, потом все объяснил. «Михаил Моисеевич, — Вересов в меня верил, — может, что-нибудь найдете?»

Вдруг меня осенило — в отложенной позиции еще у каждой стороны по пешке: может, здесь пешечный эндшпиль ничейный? Так оно и оказалось! Тут же мы с Гавриилом Николаевичем с аппетитом пообедали и договорились, что все держим в секрете — вдруг ошиблись, а если противник до доигрывания ничего не узна,-ет о нашем анализе, то за доской и разобраться не успеет в новой ситуации.

С понурой головой появляюсь в зале. Две тысячи голландцев простояли полтора часа, не сдвигаясь: каждый боялся потерять свое место и не увидеть капитуляции советского чемпиона. Эйве покровительственно и сочувственно похлопывает меня по плечу; я с сокрушенным видом киваю в ответ, все, мол, понимаю... Начинается игра, делаю, казалось бы, бессмысленный ход (на самом деле он ведет к ничьей). Эйве удивлен, затем задумывается, бросает на меня испытующий взгляд и надолго углубляется в позицию. Значит, все в порядке; подмигиваю Гавриилу Николаевичу, и вскоре партия заканчивается мирным рукопожатием. Гробовая тишина — зрители онемели от изумления...

В дальнейшем мои дела пошли хуже. Я чуть не проиграл Флору и «с треском» потерпел поражение в партии с Котовым (правда, я был в нервном состоянии — в голландской прессе писали, что Смыслов и Болеслав-ский проиграли мне по указанию Кремля), а на следующий день — в партии с Яновским. Эйве меня обогнал.

Вересов встревожился не на шутку и просит жену приходить с дочкой на игру в «Гармони»: а вдруг поможет? Три победы подряд (над Котнауэром, Кристофе-лем и Гимаром) опять вывели меня вперед, и перед последним туром я на пол-очка выше своего конкурента.

Гора с плеч! «Теперь можно в последнем туре спокойно сделать ничью с Найдорфом, — говорю я секретарю посольства тов. Слюсаренко (он привез талоны на питание нашей делегации), — ведь Котов белыми сделает ничью с Эйве...»

Но Котов отказался играть на ничью, он заявил, что будет играть на выигрыш (у Ботвинника он уже выиграл, ему хотелось выиграть и у Эйве). При таких обстоятельствах Котов и проиграть может... «Тогда вы выигрывайте», — с начальственным видом заявил мне наш дипломат. И я — о наивность! — послушался и отказался от ничьей, предложенной Найдорфом еще до игры.

Играть пришлось не вечером, как обычно, а утром. Десять лет спустя повторилась та же история, что и в последнем туре Ноттингемского турнира, когда я из рук вон плохо играл с Винтером. Сижу в безнадежной позиции и переживаю свои промахи. Вдруг Найдорф утешает меня: «Не расстраивайтесь, Эйве также может сдаваться...» Так я и опередил экс-чемпиона в этой скачке с препятствиями! Смыслов был третьим, и вопрос о шестом участнике матч-турнира решен.