Страница 109 из 149
По проходу между столиками двигался седой полноватый человек в темно-синей пиджачной паре. Красный галстук на белой рубашке издали бросался в глаза. Из ворота рубашки античной колонной подымалась толстая шея, перераставшая в щеки и подбородок. Над подбородком виднелась стандартная улыбка под коротко подстриженными седыми усами, почти не выделявшимися на загорелом лице, приветливый взгляд за стеклами очков в тонкой золотой оправе, правильный стандартный нос, который даже казался чуть маловат по отношению к шее, и венчала это все простенькая прическа с пробором. Было в этом человеке что-то от добродушного морского льва с субантарктических островов вблизи Новой Зеландии, только усы короче.
Рядом с профессором, почтительно отставая на пол-корпуса, следовала женщина по виду лет под тридцать, в строгом коричневом платье со скрытыми пуговицами, белым отложным воротничком и широким поясом с большой пряжкой, однотонный капрон цвета африканского тела, без всяких провокационных сеточек и кружев, обтягивал линии ног. Женщина была стройна, но это еще не была входившая в моду худоба; спортивная фигура, скорее, была данью эталонам красоты все той же Марики Рекк. Овальное лицо с густым макияжем ресниц казалось немного удивленным и беззащитным; длинная шея и локоны прически-боб, менее пышной, чем у Жаклин Кеннеди, только подчеркивали эту беззащитность. Хорошо выраженные скулы с удлиненными макияжем глазами создавали легкое впечатление чего-то восточного. В этой женщине не было стандарта фотомодели или провокационности актрисы; она, скорее, производила впечатление давней знакомой, неожиданно встреченной в этом лесном уголке. Жан-Луи тут же поднялся и, представляя Виктора, услужливо отодвинул даме ее стул; она застенчиво прочирикала "мерси, месье" и оставалась стоять, ожидая, когда босс займет свое место.
Виктор вдруг с ужасом осознал, что он не знает всех тонкостей обеденного этикета у немцев и французов. На всякий случай он взял карандашик и стал черкать в меню заказ на следующий день. Не будем подчеркивать внимание к даме, думал он, хватит уже Инги из советских девяностых.
- Здраф-стфуй-те! - громко произнес профессор, присаживаясь за столик. - Я есть Конрад Зигель и я ре-фа-шист... о, найн, найн! я есть ре-фан-шист.
- А меня зовут Габи, - произнесла женщина, почти без акцента, - то-есть, Габриэла. Я секретарь-референт, и я вне политики.
- Очень приятно. Меня зовут Виктор Еремин и я не склонен к злоупотреблению спиртными напитками.
Конрад вопросительно повернул массивную шею в сторону Габи, та перевела. Изо рта профессора вулканически вырвался громкий смех; он хохотал заливисто, откидывая голову назад, и даже вытер проступившие слезы платком.
- Русский юмор... - по-немецки произнес он, отдышавшись, - это очень неожиданный ассоциативный ряд. Способность к сопоставлению несовместимых вещей. Вы очень незаурядная личность, господин Еремин, мне жаль, что пока мне не разрешили работать с вами. А мы, немцы, аккуратный народ и не можем нарушить запрет, даже если он странно выглядит.
- Из-за реваншизма?
- О, нет! В России пропаганда делает из мухи слона. Да, у нас в Германии есть люди, которые хотели бы завоевывать силой другие страны, но их очень, очень мало. Это радикальная молодежь. Большинство немцев не хотят войны. История дает очень тяжелые уроки. Но, скажите, почему мы не должны идти навстречу той или иной маленькой европейской стране, жители которой хотят объединить с нами свою культуру, свои законы, свою историю? Достижения науки и техники притягивают народы к своему лидеру. Но - вы правы, хватит о политике. Изучим меню. Я здесь осваиваю русскую кухню, и открыл в ней глубокое философское содержание, нравственный закон. Когда-нибудь напишу об этом в журнале.
- Мадам, - уфолог призывно взглянул на Габи, отложив почерканный листок меню на стол, - как вы находите идею посетить сегодня местный "Брассери-Липп", известный местному обществу под названием "Три сосны"? Там выступают поэты и шансонье, не говоря уже о непризнанных в России мыслителях. Чисто духовное наслаждение, при аскетической, но исключительно полезной кухне.
На лице Габи проявился розоватый оттенок смущения.
- Жан-Луи, произнесла она с нарочитым оттенком возмущения, - я нахожу, что вы очень назойливы. К тому же я не люблю суеты. Последнее время ее слишком много.
- Мадам, отказ - это визитная карточка приличия. Но до вечера еще много времени и решение можно изменить.
- Если считаете мой отказ кокетством, вы ошибаетесь. У нас с вами разное положение, господин Дане. В вашем положении можно проявлять любое легкомыслие, потому что русским нужны хорошие отношения с Де Голлем. Для меня важнее всего репутация.
- Мадам, о каком легкомыслии идет речь? Я сам искренне возмущен сорбоньерами, призывающими изобретать новые виды неестественного секса. Я предлагаю наслаждаться духовными ценностями русской научной элиты. Вы же ходите в кегельбан?
- Иногда. К тому же вы и там проявляете назойливость.
- Настойчивость, мадам. Если бы я не был настойчив, я бы так и не написал книгу о Тунгусском феномене Думаете, туда так легко добраться? Представьте, я там встречал комаров размером с кошку. Настоящие летающие вампиры. И все, мадам, ради любви. Любви к научной истине.
- Похоже, везут нашу тележку. А я не разговариваю за едой.
Кормили не ресторанно, но вполне сносно. Виктору привезли винегрет с рыбой, большую тарелку наваристого украинского борща, в которой на красной глади бульона расплывался белый остров первосортной сметаны, присыпанный свежей зеленью; на другой тарелке благоухали приземистые зеленые цилиндры фаршированных кабачков, и довершали ансамбль кусок советской творожной запеканки, румяной и скромной, как передовица производства из послевоенного фильма, на пару с верным служащим советскому человеку яблочный компотом с пирожком. Профессор, подвязывая салфетку, с вожделением наблюдал, как перед ним появляется картофельный салат, суп с клецками, круглые котлетки со швабским гарниром из картошки и макарон, основательный кусок шарлотки и пивная кружка, доверху наполненная яблочным сидром янтарного цвета; похоже, изучение русской кухни было пока чисто теоретическим. Меню уфолога отличалось крестьянской простотой и многообразием: жирная фасолевая похлебка со свининой, чисто советский салат из кальмаров, котлета по-киевски, рататуй с перцем и овощами, немного печеночного паштета с желтой розочкой из масла, блины и кофе с заварным пирожным. На аппетит месье Дане явно не жаловался, и, похоже, кулинария не была для него национальным культом. Впрочем, последнее можно было списать на увлеченность наукой. Что же касается Габи, то она, наоборот, сидела на диете: ее выбором был салат из тертых огурцов с укропом, кружка бульона, вареное яйцо с тушеной картошкой, творожный десерт и стакан чая с лимоном.
- Это помогает от избыточного веса и омолаживает организм, - сказал Виктору профессор, указывая на кружку с сидром, - я его всем настоятельно рекомендую.
- Спасибо, - ответил Виктор, - но я вряд ли успею сильно пополнеть за время командировки. К тому же здесь алкоголь, а это может помешать исследованиям. Исказит картину.
Профессор пожал плечами и присупил к неторопливой и тщательной церемонии приема пищи. Габи, казалось, вся ушла в трапезу; она делала это так аккуратно, тщательно и сосредоточенно, как будто ставила химический опыт в лаборатории. Пожалуй, в этот момент для нее действительно больше ничего в мире не существовало. Виктор успел заметить, что ей, скорее всего, чуть больше тридцати, и она просто сияет здоровьем. Габи не выглядела холеной женщиной, проводящей полдня в парикмахерских, салонах красоты и за прочими процедурами, призванными сохранить юношескую свежесть; на щеках ее играл легкий природный румянец, и диктуемый модой макияж не закрывал природных черт лица, а порой казался даже излишним. Что же касается месье Дане, то для него церемония обеда была чем-то вроде искусства, где операции с подготовкой пищи и приемом ее сочетались с непринужденной беседой.