Волки

— Однако, я должен высказать неудовольствие, — заметил Алатрион, — в том, что и Архиген, и ты, и твой учитель, глубокоуважаемый всеми нами Педаний Диоскорид — все вы игнорируете трактаты египтян времён фараонов. Вот, скажем сочинение, составленное, как мне представляется, при Псамметихе, которое я сейчас перевожу, пневмы касается лишь мельком, но вам с нашим другом было бы небесполезно ознакомиться.

— Жду не дождусь, когда ты закончишь сию работу, — с нотками величайшего уважения в голосе сказал Аретей, — ты знаешь, я давно осознал великую мудрость Сократа в тех его словах: «Я знаю, что ничего не знаю». Десять лет провёл в Александрии, а так и не смог овладеть египетским письмом. В наши дни это удел немногих жрецов, а получить доступ к записям древних мне представляется чем-то вроде похищения яблок Гесперид. Как же тебе это удалось?

— Что тебя более интересует? — Алатрион откинулся на спинку кресла, перешёл к своей излюбленной манере говорить с тонкой, едва уловимой иронией, — как я научился читать письмена египтян, или как смог достать эти папирусы?

Он обладал удивительной харизмой. Лицо его редко покидала улыбка, но её трудно было назвать доброжелательной. Собеседники часто в его манере общения чувствовали этакое превосходство. Он свысока смотрел на всех, даже если сидя беседовал со стоящим. И тем не менее, что-то притягательное, располагающее было в этом человеке.

— И то и другое, — улыбнулся Аретей.

— Пришлось изрядно потрудиться. А что касается добычи древних папирусов, так это вовсе несложно, хотя и затратно. Люди, которые живут тем, что грабят могилы великих царей своей родины, и распродают похищенные редкости, польстятся на небольшое вознаграждение за древний свиток. Так что я собрал вполне приличную библиотеку египетских медицинских трактатов. Сравнил их с собственными выводами, и могу поспорить с кем угодно по многим вопросам.

Аретей покачал головой, он давно признал превосходство собеседника. Тем удивительнее для каппадокийца было нежелание Алатриона обзаводиться учениками или хотя бы расширить практику. Он мог бы озолотиться.

Всё же он никогда не сдавался легко и часто спорил с Алатрионом, хотя в душе понимал, что делает это скорее для собственного удовольствия. Ловил себя на мысли, что иногда защищает точку зрения, с которой сам не согласен просто для того, чтобы послушать доводы Алатриона. Ему было приятно беседовать с умным человеком.

— Что же, — Аретей решил несколько сменить тему и поговорить об одном вопросе, который не давал ему покоя в последнее время, — давай вернёмся к прошлому разговору.

— Ты про моё недоверие действенности кровопускания? Разве я разбил не все твои доводы? Признай, все случаи, в которых ты применял кровопускание, не дали вовсе никакой пользы. А в большей части были вредны. Я просил тебя вспомнить, в каких случаях ты видел действительную пользу от сего метода?

Аретей вздохнул, он сейчас чувствовал себя юным учеником, что вынужден, краснея и запинаясь, отвечать урок наставнику.

— Был такой случай. Отрок одиннадцати годов, который мочился по ночам. Родители не знали, чем помочь, испробовали уже все средства, и гадания, и жертвоприношения. Тогда я назначил ему кровопускания после каждого случая, когда он ночью замочил постель. Прошёл всего лишь месяц, и юноша полностью излечился от недуга, весьма постыдного в его возрасте.

Алатрион ехидно улыбнулся, он и не думал скрывать насмешки. Аретей почувствовал его настроение, ему вдруг стало невообразимо стыдно перед старшим коллегой. Будто он оказался на месте того самого отрока.

— Не приведи Господь, заболеть и к врачам попасть, — хмыкнул Алатрион.

— Господь? — удивлённо поднял бровь Аретей. Он почувствовал себя уязвлённым.

— Прости, мой друг, я не хотел тебя ничем обидеть. Просто эту глупую присказку я позаимствовал у Симона. А кого из богов тот имел ввиду, вот уж не скажу. Иной раз мне казалось, что он себя самого считает богом, а свою любовницу, которую вытащил из тирийского лупанария — Еленой Прекрасной, или воплощённой Исидой. Странноватый был человек, но острый на язык. Так и сыпал хлёсткими фразами. Многие привязались.

Аретей хлопал глазами в изумлении.

Симон? Какой Симон? Судя по упомянутой «волчице», это тот самый шарлатан-самаритянин, что смущал своими речами народ от Египта до Сирии лет эдак… пятьдесят назад.

И как же могли привязаться его хлёсткие фразы к сорокалетнему Алатриону?

Нет, это совершенно невозможно. Должно быть, речь шла о каком-нибудь другом Симоне. Мало ли в Сирии и Иудее бродит шарлатанов, что выдают себя за кудесников и прорицателей. Про одного вон, говорят, будто он умер и воскрес. Об этом Симоне, кстати, тоже самое рассказывают. Хотя некоторые утверждают, будто похвальба самаритянина таки не подняла его из гроба. В отличие от плотника из Назарета.

Кому тут верить, совершенно не ясно. Лучше всего никому. Архиген вон, постоянно в письмах плачется, что все врут. В смысле — терпящие, пациенты. Себе же хуже делают, запираясь от врача.

Алатрион тем временем подлил вина Аретею и продолжил куда более доброжелательным тоном:

— Я всего лишь хотел сказать, что сомневаюсь в пользе кровопусканий. Вернее, они показаны в весьма редких случаях. Мои выводы таковы — кровопускания полезны только для толстяков, склонных к одышке и головным болям. Причём они нежелательны для молодых людей. Только для тех, кто приближается к пятидесятилетию. И тем более, недопустимы для женщин в детородном возрасте. Вот мои выводы.

Аретей задумался. У него не возникло желания спорить с Алатрионом, он вдруг почувствовал, что тот очень близок к истине. Но его утверждения полностью противоречили учению Гиппократа о равновесии четырёх телесных жидкостей. Переворачивали всю врачебную науку с ног на голову.

— Я много размышлял о свойствах крови, — увлечённо рассказывал Алатрион, — так вот, в ней нет никакой особенной волшебной силы, мистического начала. Я могу уподобить кровь воде, а сосуды акведукам, что-то вроде того. С гор течёт к домам чистая вода, а сточные каналы отводят нечистоты. Так и сосуды в человеческом теле. Кровь, которая течёт от лёгких к сердцу яркая и горячая. А та, что течёт по венам, тёмная и медленная. Потом её свойства меняются, она вновь согревается во время дыхания, и так повторяется снова и снова во время каждого удара сердца. А при соитии возникает удивительная лёгкость в голове, когда кровь притекает к чреслам.

— Возможно, в воздухе есть некое жизненное начало, которое мы пока не можем распознать? — предположил Аретей, — что же, ты проделал огромную работу, не могу не согласиться. Но твои выводы, они же…

Он не договорил. К ним приблизился немолодой слуга. Спина его была согнута, однако не преклонными летами, а недугом, породившим горб, исправить который не смог даже столь выдающийся врач, каковым считали хозяина дома. В руке слуга держал небольшой кожаный цилиндр, а подмышкой зажал деревянный ларец.

— Мой господин, прошу прощения, что осмелился побеспокоить. Но возникло несколько неотложных дел. Только что принесли для тебя письмо.

— Давай его сюда Ликимний, — ответил Алатрион.

Он бегло осмотрел цилиндр. Торцы залиты воском и запечатаны.

Алатрион поднял удивлённый взгляд на Ликимния.

— Это печать префекта претория.

— Да, мой господин, письмо доставлено не купцами, а курсором.