Знахарь

Через несколько часов ожидания в замке противно заскрежетал ключ. В распахнувшейся двери показался красноносый, чем-то недовольный конвоир с прокуренным и пропитым голосом больного самовара. «Прогулка» по коридорам следственного изолятора завершилась в комнате дознания, где Владимира ожидал назначенный государством защитник — высокий и худой, словно глист, молодой юрист с густой шапкой вьющихся волос призванной скрывать пару оттопыренных ушей. Тонкая шея защитника, торчащая из широкого ворота строгой сорочки с воротником-стоечкой, делала его похожим на выпущенного на волю инкубаторского цыплёнка (почему-то именно такое впечатление создавалось у Владимира при взгляде на адвоката). Неизвестно, как его такого, наивного, ещё орлы, кречеты и грифы не склевали. Просто чудо какое-то!

Вопреки анорексичной внешности, худосочный защитник проявил недюжинную бульдожью хватку, на личном примере показав, что с зубами у него всё в порядке, а остальное является делом наживным. Даже не имея таланта провидца, невооружённым взглядом было заметно, что свежеиспечённый выпускник юрфака стремится проявить себя там, где опытные товарищи видят провальную попытку в противостоянии с сильными мира сего. В отличие от умудрённых жизнью коллег «цыплёнок» видит шанс на победу, особенно после озвученной Чаровниковым информации и перечислении количества различных исков и заявлений. Также Виктор Валентинович Рихтер, потомственный юрист из поволжских немцев, переселившихся в Россию ещё при Екатерине Великой, пришёл в крайнюю степень возбуждения, когда узнал, у кого можно получить заверенные нотариально документы и копии видеоматериалов. Дрожа от возбуждения и предвкушения, обняв тонкий (в хозяина) кожаный портфель, Виктор покинул кабинет, а Владимир отправился в обратный поход по гулким и стылым казематам.

Вызов к губернатору, даже утренний, последовавший практически сразу после общегубернского селекторного совещания, не являлся для графа чем-то неординарным. Порой в день по три-пять раз приходилось спускаться на третий этаж в приёмную. Иван Карлович Корф слишком молод и никак не привыкнет к передаче ненужных полномочий референтам и заместителям, пытаясь влезть во всё и во всём разобраться сам, за что ему честь и хвала, но как же это напряжно и создаёт постоянные проблемы. Право слово, с референтами и заместителями договориться проще, чем что-то объяснять губернатору по целой куче ничего не значащих и, откровенно говоря, второстепенных вопросов. Сложив в кожаную папку последние сводки, Георгий Романович поправил лацканы безупречного пиджака и, придирчиво осмотрев себя в зеркале, вышел из кабинета.

— Присаживайтесь, Георгий Романович, — после положенных по этикету приветствий, широким жестом предложил губернатор.

— Благодарю, Иван Карлович, — положив папку на полированную крышку приставного стола красного дерева, Ермолов выдвинул кресло и присел на предложенное место. — Осмелюсь спросить, у вас возникли вопросы по работе моих подчинённых?

— Нареканий по работе у меня нет, здесь я спокоен, — тонко улыбнулся барон Корф, после чего небрежным жестом толкнул к графу стопку из нескольких сложенных газет. — Читали?

— Враньё от первого до последнего слова, — не прикоснувшись к бульварным листкам, брезгливо поморщился Ермолов.

— Да? — деланно удивился губернатор, включая на настенной панели новостной блок. — Гражданам вы всё также объясните? Трёх часов не прошло, а администрацию завалили письмами с возмущениями и требованиями покарать кого попало, только почему-то ваша фамилия фигурирует в девяноста процентах обращений! Газетчики долго копали под вас, и вы их удачно спровоцировали! О чём вы думали, когда прикрывали непотребные делишки сына? Вы отдавали себе отчёт, когда угрожали ректору?

Не показывая вида, граф ощутимо напрягся.

— Послушайте и постарайтесь объяснить это. Фоноскопическая экспертиза дала однозначный ответ, — распалившись, пристукнул по столу губернатор, сделав звук на экране громче.

«Сволочь! — Ермолов в душе на чём свет стоит клял ректора, записавшего их разговор несколько недель назад, когда он ездил в университет разбираться с проблемами сына. — Падла! Трусливая мразь!»

— В довершение ко всему журналисты докопались до следующего факта. Молодой человек, избивший вашего сына, совершил свой поступок находясь в состоянии аффекта после грязной выходки, допущенной представителем знаковой для губернии фамилии. Это непреложный факт, не требующий доказательств. Зато на первом же заседании суда выяснилось, что перечень травм, озвученных Романом Георгиевичем Ермоловым в судебном иске намного больше, чем можно получить во время боксёрского поединка. На представленном защитой видео у Романа Георгиевича пострадал нос. Откуда тогда у него многостраничный эпикриз, заверенный врачами, которые не смогли подтвердить диагнозы во время судебного заседания, когда приглашённые адвокатом медэксперты начали задавать им вопросы по медицинской части? Вам ещё об этом не доложили? Упущение с вашей стороны. Сторона защиты грозит встречными исками за лжесвидетельствование в том числе, и в свете последних обстоятельств, я бы на вашем месте, пока не поздно, пошёл на мировую. Ладно, замнём для ясности, я ради детей тоже готов пойти на многое, но шантаж ректора… На каком праве вы взяли на себя смелость распоряжаться государственным финансированием, Георгий Романович? И давно вы путаете личный карман с государственным и личные интересы с прочими? Перечень выявленных нарушений я могу перечислять долго, но это не в моей компетенции. Точку в данном вопросе поставит прокуратура, а до окончания прокурорской проверки я временно отстраняю вас от должности и молите бога, чтобы временное не перетекло в постоянное. Сдайте дела заместителю. До окончания проверки ваш пропуск в здание администрации аннулируется. И ещё, в завершение нашего разговора, я прошу вас во избежание ненужных никому эксцессов не покидать губернию ни по каким обстоятельствам.

По дороге домой, Георгий Романович метал громы и молнии, в уме лихорадочно просчитывая, кого подключить и за какие нити потянуть, чтобы начатая бароном возня не нанесла непоправимого ущерба. Всю дорогу граф представлял, как «нежно» обнимает ректора за шею, а тот хрипит, задыхаясь и судорожно дёргает всеми членами, тряся животом в попытке втянуть воздух, но стоило Ермолову перешагнуть порог родного дома, как на него снизошло ледяное спокойствие.

— Панкрат, Роман дома? — холодно спросил граф у спустившегося со второго этажа управляющего.

— Дома, Ваше Сиятельство, — многоопытный старик, прослуживший Ермоловым не одно десятилетие, тонко чувствовал перепады настроения хозяев имения и всегда обращался по старорежимному, когда над головами провинившихся начинали собираться грозовые тучи. — Отсыпается, Ваше Сиятельство. Роман Георгиевич вчера отмечал окончание сессии и начало каникул.

— Разбуди и пригласи ко мне. Немедля! — хлопнул дверью личного кабинета Ермолов.

— Приглашали, papa? — спешно умывшись холодной водой и прополоскав рот, сын, ощутимо попахивающий перегаром, через тридцать минут зайдя в кабинет отца, аккуратно притворил за собой дверь.

— Подойди ко мне, — приказал граф.

— Что-то случилось, papa? — настороженно, даже заискивающе спросил Роман, делая несколько робких шагов навстречу отцу. — ОЙ!

Звон мощной пощёчины, многократно перекрыв крик, вознёсся к высоким сводам и заполнил эхом немаленький объём кабинета.